Между мифом и регионом: «славяне» как «люди слова» или разговор о Восточной Европе сегодня
Телеграм-журнал «Чех, Лех и Рус» — проект, который легко принять за иронию, но сложно игнорировать. Его запустили выпускники программы «Международные отношения и глобальные исследования» Трифон Морозов и Алексей Паутов — и довольно быстро стало понятно, что за этим стоит не шутка, а попытка заново собрать язык для разговора о Восточной Европе. Мы поговорили с ними о том, зачем сегодня нужна славистика, можно ли говорить о «славянском мире» без идеологии и почему такие разговоры вообще возвращаются.
— Когда впервые сталкиваешься с названием «Чех, Лех и Рус», возникает почти автоматическая реакция: это либо тонкая ирония, либо очень серьезная заявка — потому что звучит это как что-то из XIX века, из времени, когда мир еще можно было аккуратно разложить по культурным полочкам. В какой момент вы сами поняли, что это уже не шутка, а проект?
Алексей Паутов: Мы сами в какой-то момент говорили, что весь проект — это «шутка, которая немного вышла из-под контроля». В этом есть элемент иронии, но она не отменяет серьезности.
Если говорить шире, то многие области знания, которыми мы спокойно пользуемся сегодня, вообще-то тоже пришли из XVIII-XIX века. Например, тот же ориентализм — его до сих пор активно обсуждают, хотя он объединяет довольно разные регионы. Или германистика, или другие региональные исследования.
Поэтому вопрос «почему славистика» для нас не выглядит странным. Это вполне нормальное поле знания, просто к нему сейчас меньше внимания.
Трифон Морозов: Изначально мы вообще хотели смотреть на регион не только через политику. Нам был важен более целостный подход: культура, язык, идеи, философия.
Такие вещи не устаревают. Это всегда срез эпохи, в котором есть преемственность. Мысли не исчезают просто так — они продолжают влиять на настоящее.
— Если совсем упростить: как вы объясняете друзьям, чем вы занимаетесь? Потому что «актуальная славистика» — это не самый очевидный способ описать свою деятельность в повседневной жизни.
Трифон Морозов: Обычно просто говорим, что занимаемся славистикой. Реакции разные: кто-то понимает и проявляет интерес, кто-то — нейтрален. Это все-таки довольно нишевая тема.
Алексей Паутов: Иногда проще сказать, что занимаемся Восточной Европой как регионом — так понятнее.
— Сам сюжет «Чех, Лех и Рус» ведь парадоксальный: это одновременно история об общем происхождении и о том, как все в итоге расходятся в разные стороны. Почему именно этот образ стал для вас точкой сборки проекта — что в нем такого, что он продолжает работать?
Алексей Паутов: Во многом потому, что это просто очень удачный образ. Он интуитивно понятен, легко запоминается и при этом довольно емкий.
Если чуть углубляться, это же не уникальный сюжет — подобные истории есть, например, в библейской традиции: про сыновей Ноя, про разделение народов. То есть это универсальная схема — единое происхождение и последующее расхождение.
Трифон Морозов: И важно, что этот образ одновременно про единство и про различие. Это три брата, но каждый идет своим путем. Нам это показалось очень точной метафорой для региона.
— Вы с этим мифом скорее работаете — или преодолеваете его? Это попытка его деконструировать или, наоборот, использовать как язык описания?
Трифон Морозов: Мы не пытаемся настаивать на какой-то одной интерпретации. Но сам факт, что мы объединяем эти страны в одном проекте, уже подразумевает, что некая общность есть.
Мы же не берем случайный набор стран. Значит, есть основания говорить о каком-то единстве — пусть и очень условном.
— Такой набор стран иногда называют «славянским миром». Тогда попробую задать вопрос чуть шире: «славянский мир» — это для вас что? Это реальность, которую можно описывать, или скорее язык, с помощью которого мы пытаемся нащупать какие-то более сложные связи?
Алексей Паутов: Скорее и то, и другое. С одной стороны, есть язык — и это важный фактор.
Само слово «славяне» часто трактуют как «люди слова».
С другой — есть историческая и культурная общность. И, что важно, есть общность процессов. Например, многие страны региона сегодня пытаются переосмыслить свою историю, найти в ней точку опоры.
Трифон Морозов: Но если говорить о политике, то здесь общей картины нет. Политической общности мы не видим. Скорее наоборот: страны региона чаще конфликтуют между собой, чем демонстрируют солидарность. Но это не отменяет культурной и исторической близости.
— Почему этим нужно заниматься именно сейчас? Потому что со стороны кажется, что последние годы как раз показали, насколько это пространство конфликтно и плохо собирается в какую-либо «общность».
Трифон Морозов: Как раз поэтому. Мы видим, что роль региона растет. Восточная Европа становится более заметной — и в политике, и в экономике. Если раньше, условно 15 лет назад, новости из Польши или Венгрии мало кого интересовали, то сейчас это уже невозможно игнорировать.
Алексей Паутов: И есть еще более практический момент: специалистов по Восточной Европе не так много. Мы просто увидели, что это довольно большая площадка для развития.
— А можно ли сегодня вообще говорить о регионе — например, о Восточной Европе — не впадая в упрощения? Или сам язык «регионов» уже слишком условный?
Трифон Морозов: Регион — это во многом конструкция. Мы сами его собираем.
Исторически границы постоянно менялись: раньше делили Европу на север и юг, потом — на запад и восток. Это не что-то фиксированное.
Алексей Паутов: Хороший пример — Центральная Европа. Многие страны пытаются себя туда отнести, чтобы не считаться Восточной Европой.
Однако эти страны так же связаны и с Германией, и с Россией. Поэтому такие категории всегда немного условны.
— Разговор о «славянском» почти неизбежно тянет за собой славянофильство — с его идеями особого пути и культурной миссии. Вы с этим наследием как-то работаете — или стараетесь держать дистанцию?
Трифон Морозов: С классическим славянофильством XIX века у нас мало общего. Это совсем другой исторический контекст, в котором мы уже не находимся. Но в каком-то смысле да — нам просто интересен этот регион, он нам близок. В этом очень базовом смысле мы «славянофилы».
Алексей Паутов: При этом идеи вроде панславизма — это уже проекты ушедшей эпохи. Мы понимаем, что сегодня они не работают.
— Есть ли риск, что интерес к «славянскому» снова станет политическим языком — или пока это все остается на уровне культурных и академических разговоров?
Алексей Паутов: Пока мы этого не видим. Мы живем в мире государств-наций, и на первом месте остается национальная идентичность. «Славянство» может использоваться, но скорее как дополнительный элемент, а не как основа.
Трифон Морозов: Славянофильство исторически было связано с конкретной политической и социальной повесткой — в частности, с дискуссиями о «допетровской Руси» как идеале. Мы в этих реалиях не живем. Поэтому и говорить об идеологии в том же смысле сложно.
— Вы выбрали Телеграм — довольно показательный формат для такого проекта. Это был осознанный выбор или просто наиболее доступная среда?
Трифон Морозов: В первую очередь — из-за доступности. Другие форматы требуют больше ресурсов.
— А что происходит с самой славистикой, когда она выходит в медиа? Это неизбежное упрощение — или, наоборот, способ вернуть ей жизнь?
Трифон Морозов: Медиа — это инструмент. Он влияет на форму, но не обязательно на суть. С одной стороны, это действительно упрощение. С другой — это возможность достучаться до более широкой аудитории.
Алексей Паутов: И это не взаимоисключающие вещи. Кто-то может прочитать короткий текст — и потом заинтересоваться глубже.
— Вы скорее пишете для «своих» — или для тех, кто только начинает разбираться в теме?
Трифон Морозов: Нужен минимальный контекст — например, понимать, где находится Венгрия. Но в целом мы стараемся писать так, чтобы это было понятно не только специалистам.
— Если говорить не о текстах, а о результате: чем вы больше всего гордитесь на данный момент?
Трифон Морозов: Скорее не текстами, а чтениями, которые мы проводим.
К нам приходит не так много людей, но формируется постоянное сообщество. Это, возможно, даже важнее.
— Если попробовать заглянуть чуть вперед: во что это все может преобразоваться? Это история про нишевое интеллектуальное медиа или что-то более масштабное?
Трифон Морозов: Скорее – нишевая история. Небольшое сообщество людей, которым это действительно интересно. Это не будет огромное медиа, но это будет живая среда.
— И последний, почти формальный вопрос: «Чех, Лех и Рус» — это больше про прошлое или про нас?
Алексей Паутов: Сейчас — скорее про нас.
Но без понимания прошлого невозможно понять настоящее.
Трифон Морозов: Да, в первую очередь — про нас.
И в этом, наверное, главная ценность: это еще и способ лучше понять самих себя.
От редакции. В этом разговоре есть что-то чуть парадоксальное — как и в самом сюжете про Чеха, Леха и Руса. Мы все время пытаемся понять, существует ли некая общность, и каждый раз упираемся в то, что она распадается: на государства, на языки, на взаимные обиды и несовпадения. И в то же время — продолжаем к ней возвращаться.
Возможно, потому что «славянский мир» — это не столько реальность, сколько способ задавать вопросы. Не ответ, а форма разговора. Попытка удержать в одном поле то, что не складывается в единое целое, но при этом упрямо продолжает рифмоваться — в языке, в исторической памяти, в схожести сюжетов, которые повторяются с разными интонациями.
И тогда становится не так важно, есть ли этот мир «на самом деле». Важнее — что мы с его помощью пытаемся проговорить. Про других — и, неизбежно, про себя.
Пожалуй, в этом и есть главный результат разговора: не в том, чтобы договориться о границах или дать определение, а в том, чтобы зафиксировать саму необходимость этого разговора — как будто без него картина региона остается неполной.
Журнал «Чех, Лех и Рус» доступен по ссылке.
