«Эти воспоминания будут мне очень дороги всю жизнь»: Данила Герасимов о пути будущего ученого, специалиста по литературе XVII века

Чем занимается «древник», работающий с текстами, в чем разница между филологическим образованием в Вышке и в МГУ – об этом мы расспросили нашего выпускника 2023 года, который в эти месяцы уже готовится сдавать кандидатский минимум.

Данила Герасимов

Фото из личного архива

Что изначально привело Вас на программу «Филология»? Какие были ожидания на первом курсе?

На самом деле история получается не очень красивая, потому что я сначала сдал английский и литературу – предметы, которые мне нравились, – а потом стал смотреть, куда можно подать документы. И получалось, что с этими предметами как раз можно поступить на «Филологию». Почитал на сайте программы об обучении, и мне понравилось, показалось, что это интересно. Еще запомнилось, что был большой раздел с дальнейшими карьерными перспективами. Наконец, в Вышке не нужно было сдавать дополнительный вступительный экзамен, поэтому и в этом у меня был плюс один пункт для выбора. Так я и попал на «Филологию». Про ожидания: когда я учился в школе, классе в одиннадцатом, я смотрел лекции Андрея Семеновича Немзера, и знал, что он будет на этой программе. И подумал, что мне хочется также мастерски препарировать тексты, как он. К сожалению, не получилось у него поучиться, он не вел у меня никаких предметов. Но он первый человек, которого я узнал с этой программы.

Каким Вы видели будущее до поступления и после выпуска?

До поступления я просто представлял себе какую-то область, в которой мне хочется чему-то научиться. Не то чтобы я видел какую-то конкретную профессию, которой бы я занимался. Я думал, что я в конце концов пойму, в какой конкретной области мне хочется приложить серьезные усилия, и потом уже будет видно. После выпуска я уже представлял, что мне хочется работать с древнерусским или старорусским языком скорее как исследователь языка. И я бы хотел найти такую работу, где эти знания пригодились и они были бы востребованы. Я такую работу и нашел. 

Было ли во время обучения какое-то конкретное событие, кардинально изменившее представление о филологии, о дальнейшем пути?

Да, было событие, даже целый курс. В конце первого курса полгода был старославянский язык [старославянский язык был обязательным курсом для студентов в 2019 году – прим. ред.]. Его вела у нас Екатерина Андреевна Мишина. Я потом даже писал ей, что хотел бы с ней писать свои курсовые. К сожалению, она на следующий год ушла из Вышки, так что не срослось. Старославянский, древнерусский вроде бы очень похожи на тот язык, на котором мы сейчас разговариваем, но при этом требуется много различных объяснений, грамматических правил, чтобы уметь читать на нем. Меня это воодушевило, и в дальнейшем я постарался больше уделять этому времени. Хотя все бакалаврские курсовые, которые у меня были, не были прямо связаны с древнерусским языком, или даже старорусским, потому что я писал по духовным стихам – это были рукописи XVII или XVIII веков с очень специфическими текстами.

Фото из личного архива

Повлияла ли филология на Вашу повседневную жизнь? Если да, то как?

Мне кажется, что когда ты постоянно вынужден сталкиваться с большим количеством противоречащих мнений по какому-то одному вопросу, то ты уже не можешь что-то просто принять на веру. И во всем начинаешь сомневаться, даже в бытовых вещах. В тебе появляется потребность вычислить разные точки зрения на проблему и понять, какая из них более похожа на правду.  И это, наверное, на всю жизнь. И базовое влияние филологии, конечно, в том, что ты привык что-то постоянно читать, и не всегда развлекательное. Я бы даже сказал, что потребность именно в развлекательном чтении у меня сейчас редуцировалась.

Почему Вы решили изучать XVII век?

Именно XVII век меня привлек тем, что там можно, так скажем, исследовать секуляризованную культуру. Любые тексты на древнерусском языке, скажем, и уходящие куда-то в большую древность, неизбежно будут про христианство и о христианстве или содержать очень большой христианский компонент. А в XVII веке можно говорить уже о светскости, о секуляризации культуры, о появлении элементов барокко. Появляются сочинения на злобу дня. В бакалавриате я писал о крайне религиозных духовных стихах, а после я понял, что мне хочется осмыслять что-то более мирское. Плюс в конце бакалавриата к нам на НИС [научно-исследовательский семинар – прим. ред.] пришел Степан Михайлович Шамин, и он нам открыл такой источник, как переводные иностранные газеты. Меня это очень заинтересовало, и я стал ими заниматься.  Сейчас кандидатская диссертация будет об этих переводах. Я знаю мало людей, которые сейчас этим занимаются в России, хотя это очень большая неизученная область.

Расскажите о специфике работы «древника»: на младших курсах у Вас уже был опыт работы с текстами XIX-XX вв., а чем отличается работа с древнерусскими текстами?

Конечно, там не все так понятно и очевидно, как в более поздних текстах. Например, духовными стихами я занимался по рукописям XIX века и гектографированному изданию начала XX века, с которыми меня познакомил, как и со многим, Александр Львович Лифшиц. Их можно читать как литературу XIX века. Со скидкой на в том числе языковой консерватизм старообрядцев, но ты сразу погружаешься в содержание. Когда же ты читаешь древнерусский текст, то больше внимания уделяется форме как способу добраться к содержанию: сначала нужно посидеть со словарями, поразбирать падежи, потому что есть много форм и склонений, которые уже отсутствуют в современном языке.  По-другому выглядят времена, слова могут иметь другое значение или не иметь такой же эмоциональной окраски. Нужно все выяснить и только потом перейти к содержанию. Форму исследуют все филологи, но когда они этим занимаются, текст им при этом будто бы понятен (хотя мой самый первый научрук говорил, что мы должны исходить из того, что текст нам вообще не понятен: тут, наверное, надо говорить о понятен¹ и понятен²…). А в более старых текстах не всегда можно понять, о чем текст сразу, даже в смысле понятен¹ . Сначала может быть абракадабра, через которую надо продираться. Может быть большое количество разных элементов: какие-то значки, смысл которых ты не понимаешь, перестройки, системы склонения, которые в современном языке уже нормализовались, а в том языке они только нормализуются. Все это нужно учитывать, чтобы понять, о чем речь.

Какие у Вас были ощущения от учебы в магистратуре — как строилась Ваша программа, в чем и академические, и организационные различия с Вышкой?

В МГУ программа называется «Историческая русистика и палеославистика», и она больше про лингвистику. То есть вы уже не разбираете содержание текстов, вы занимаетесь языком и читаете статьи, книги о разных грамматических и лексических аспектах. А если организационно, то в Вышке все более как-то по-человечески. Не нужно думать о своих зачетках и каких-то подписях. В МГУ нет такой прекрасной вещи, как ЛМС [LMS (Learning Management System) – прим. ред]. Приходится все выяснять либо по телефону, по почте, либо приходить, спрашивать, потому что по телефону говорят, чтоб пришел спросил. Когда туда попадаешь, то теряешься, потому что ты привык к тому, что ты можешь просто открыть ЛМС или почту, и тебе все там распишут. Также в Вышке активность на семинарах больше. Постоянно кто-то хочет ответить, студенты ждут своей очереди, спорят, возражают, ругаются. В МГУ такого почти не было, а, может, группа попалась такая. Семинары проходили в более лекционном формате, и все форматы более авторитарные. Большое старое здание, нужно всему заново учиться, где что находится. Есть кафедры, а в Вышке нет такого централизованного места, где обычно обитают все преподаватели.

Вы упоминали кандидатские экзамены. Расскажите, пожалуйста, замечаете ли Вы отличия кандидатского минимума от обычных экзаменов: весь процесс воспринимается как привычный по бакалавриату или есть какое-то новое восприятие?

Кандидатские экзамены – это, к сожалению, обязательные вещи, которые тебе нужно пройти, чтобы иметь возможность просто выйти на защиту. Нет ощущения, что был долгий процесс обучения, который ты преодолел, как в бакалавриате. Вот в бакалавриате есть ощущение, что ты правда много, долго и регулярно работал, и теперь ты должен показать, чему ты научился. В аспирантуре в основном большого количества знаний ты не получаешь, а повторяешь уже пройденное. Минуешь просто как допуск. У нас, например, был экзамен по философии науки, и он не связан с специальностью, это общий курс о том, что такое наука, какие у нее есть ценности. Чувствуется, что это что-то очень общее. Хотя вот меня там некоторые вещи зацепили, какой-то толчок к исследовательской самоидентификации.

Настолько общих предметов в Вышке я не помню, но во время бакалавриата у меня был майнор «Философия», где мне очень нравилось [майнор – сборка из четырех дисциплин, отличных от основного направления подготовки студента, которые проходят на 2 и 3 курсах бакалавриата – прим. ред.]. Сначала у меня был майнор «Юриспруденция», который я достаточно спонтанно выбрал. В последние полгода я не вытерпел и ушел с юриспруденции на философию. У нас вел преподаватель Никола Добривоевич Лечич, мне нравилось, как он объяснял материал. У него был проект «Ужасы на Басманной», студенты приходили в пятницу, смотрели какой-нибудь ужасный фильм с большим количеством крови, чего-нибудь такого омерзительного. А потом Никола Добривоевич выходил и объяснял, как на самом деле устроен фильм и что он не про грязь и мерзость, а что там вся логика укладывается в какого-нибудь Гегеля.

Было ли что-то уникальное, что Вам дала программа бакалавриата Вышки, что Вы больше нигде не встречали?

Когда мы учились, все ругались на ЛМС, но я понял, какая это замечательная вещь. Просто супер изобретение человечества, потому что тебе доступно все сразу: ты видишь расписание, преподавателей, все изменения.  Я был только в МГУ и Вышке, но именно в Вышке у меня получилось съездить в фольклорную экспедицию. Мне тоже это было очень дорого на всю жизнь, это такая настоящая филологическая активность – ездить в экспедиции. Мы очень активно работали в 2023 году под руководством Андрея Борисовича Мороза: ездили в Тюменскую область, село Ермаки, там собирали фольклор, потом работали над расшифровками.

Чем Вы занимаетесь кроме научной работы и учебы, как складывается жизнь филолога за пределом университетских стен?

Сейчас я работаю научным сотрудником в ИРЯ [ИРЯ РАН им. В. В. Виноградова – прим. ред.], и это конечно очень связано с моей научной работой.  А так мне очень нравится кататься на велосипеде, я даже стал ездить на нем на работу. Это очень полезно, потому что вся научная работа и учеба связана с бесконечным сидением, а это позволяет немного размяться. В целом увлечений серьезных нет, потому что все время съедает работа. Как писала Анна Зализняк, деление на работа-отдых – это для тех, кто смену по-советски тянет, а тут вроде бы занятие-учеба-работа – и это тоже жизнь. Постоянно нужно готовить что-то к конференциям, бесконечно редактировать, писать тексты. Можно этим заниматься с утра до вечера. Раньше я работал допоздна, но потом понял, что если постоянно так делать, то целый день чувствуешь себя ужасно. Не вяжется с образом истовой увлеченности, но лучше дозировать занятия. О здоровье тоже надо думать, а не находиться в полумертвом состоянии!

 

С Данилой беседовала Полина Балехова, студентка 2 курса программы «Филология»