• A
  • A
  • A
  • ABC
  • ABC
  • ABC
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Regular version of the site

The Perception of Social Phenomena and its Change in Early Modern Russia and Europe

Priority areas of development: humanitarian
2018
Department: School of History
The project has been carried out as part of the HSE Program of Fundamental Studies.

Цель работы: на новом эмпирическом материале дать ответ на вопрос: как формируются представления людей об окружающих их социальных феноменах, и насколько сильное влияние эти представления оказывают на социальную действительность?

Используемые методы: классическое источниковедение, новая социальная история, культуральная история.

Эмпирическая база исследования: опубликованные исторические источники (первую очередь законодательные), делопроизводственные и судебные материалы их Российского государственного архива древних актов, Российского государственного исторического архива, Государственного архива Ярославской области, Государственного архива Вологодской области

Результаты работы: в результате исследования прослежена эволюция восприятия ряда социальных феноменов (чудо, самоубийство и шире – неестественная смерть, преступление, пытка, «сыщик из воров») в «высокой и «народной» культуре. В первом случае основными источниками были законодательство и сочинения представителей элиты. Во втором – судебные дела и делопроизводство.

В отношении практически всех рассмотренных социальных феноменов в «высокой» культуре XVIII в. выявлены  практически синхронные изменения, в основном укладывающиеся в концепцию «модернизации». Периодами наиболее заметных изменений были 1715 – 1725 гг., и 1741 – 1785 гг.

Петровские указы второй половины правления, основанные на идее «регулярного государства», привнесли новые трактовки практически всех изученных социальных феноменов. Резко выросло вмешательство государства в сферу церкви (культ чудес, похороны), причем одни практики (объявление чудес и стихийные культы) были поставлены под сомнение и подвергнуты гонениям, а другие получили санкционированную светской властью трактовку (способ захоронения самоубийц). Введено понятие «преступление», причем оно осмысливалось не просто как нарушение закона, но и как покушение на государственные интересы. В результате государственными преступлениями становятся ранее чисто уголовные составы, расширяется список преступлений, караемых казнью.

Ко времени правления Елизаветы Петровны относится фактическая отмена смертной казни, опыт юридического оформления привлечения для борьбы с городской преступностью «сыщика из воров», сословные привилегии дворянам в судопроизводстве.

Екатерина II привела тяжесть наказаний за «ложные чудеса» и колдовство в соответствие с их статусом  «суеверия» и обмана, а также перевела рассмотрение этих дел в светские учреждения (совестные суды). Ей же принадлежит радикальная реформа судопроизводства, включавшая, в частности, фактическую отмену пытки.

«Низовое» восприятие исследуемых феноменов, как было выяснено, демонстрировало гораздо большую стабильность, и попытки государства изменить это восприятие имели весьма ограниченный успех. Визионеры продолжали распространять откровения (в том числе и обращаясь к верховной власти), вокруг икон и реликвий продолжили возникать стихийные культы. А связанные с ними нарративы по-прежнему демонстрировали завидную устойчивость структуры и мотивов. Захоронения самоубийц, правда, в значительной степени производились с соответствии с «Воинским Артикулом». Однако это можно объяснить тем, что в данном случае петровские распоряжения не слишком расходились с предшествующей практикой.  

В то же время на границах культур возникали «гибридные» социальные феномены, которые с трудом вписывались в существовавшие категории. Рост численности Москвы и формирование в ней группы профессиональных преступников, для борьбы с которой традиционные способы оказались малоэффективными, способствовали тому, что власти согласились воспользоваться услугами карманника Ивана Каина по изобличению бывших подельников. Статус Каина с самого оказался амбивалентным. До 1744 г. он формально оставался преступником, за помощь сыску избавленным от наказания. Однако в 1744 г. ему удалось получить  сенатский указ, предоставлявший в его распоряжение команду солдат и право пользоваться содействием властей. Эти полномочия (впрочем, постепенно сокращавшиеся) делали его статус близким к статусу «сыщика» (офицера, уполномоченного вести борьбу с разбоями на определенной территории), и Иван Каин характеризовал себя именно так. Однако в официальных документах он продолжал числиться «явшимся доносителем», т.е. преступником, освобожденным от наказания на время следствия по его доносу.

Среди проведенных case-studies изменения в восприятии социальных феноменов, происходившие в опережение сложившихся социально-экономических практик, оказались более многочисленными, чем изменения, которые можно было бы назвать «социально-обусловленными». Так, распоряжения Петра I  в церковной сфере, хотя и лежали в русле тенденций, намеченных еще Собором 1666 – 1667 гг., явно выходили за горизонт ожидания большинства населения России. Трудно указать и прямую (а не идеологическую) связь этих мер с практическими задачами управления (сбор и учет налогов, поддержание регулярной армии, развитие мануфактур). Еще меньший запрос среди населения имела фактическая отмена смертной казни Елизаветой Петровной. Не решала она и назревших управленческих задач. Степень воздействия на социальные отношения соответствующих законодательных актов достаточно дискуссионна. В то же время можно указать на недавние исследования М.А. Киселева и И.И.Федюкина, убедительно аргументирующие преимущественно идеологические  причины принятия таких действительно имевших далеко идущие последствия документов, как манифест о 25-летнем сроке службы и манифест «о вольности дворянству». В этой связи напрашивается вывод, что путь от изменений в восприятии социальных феноменов (в первую очередь у элиты) к изменению социальных реалий действительно достаточно характерен для русской истории. Однако существенные последствия новые идейные веяния имеют в первую очередь тогда, когда попытка их реализовать совпадают с наличием социальной поддержки. Если попытки рационализировать религиозные практики дали, по-видимому, довольно ограниченный результат, то привилегии, данные дворянству, попадали на подготовленную почву, хотя в момент оформления этих привилегий осознанного запроса на них еще не было.  

Феномен «доносителя» Ивана Каина, как демонстрирует исследование,  имел довольно глубокие корни в реалиях Москвы XVIII в., и ему находятся параллели в других странах Европы Нового времени. В то же время можно видеть, что, несмотря на широкую известность, феномен «Ваньки Каина» не был осмыслен современниками как продуктивный институциональный опыт. В результате, несмотря на то, что «объективная» потребность в профессиональных структурах, способных вести оперативную работу в преступной среде, едва ли ослабевала, опыт «доносителя из воров» не был использован. Впрочем, возможно, это аберрация, связанная с недостаточной исследованностью органов охраны правопорядка во второй половине XVIII в.