Лариса и Андрей Зелтынь: «Профессиональная жизнь — большая часть нашей жизни семейной»

Супруги Зелтынь много лет работают в НИУ ВШЭ. Лариса Альбертовна — филолог, переводчик, заместитель руководителя и старший преподаватель Школы востоковедения, заместитель академического руководителя ОП «Востоковедение». Андрей Владимирович, политолог, военный переводчик с многолетним опытом работы в странах Арабского Востока, также является старшим преподавателем Школы востоковедения, руководит научно-образовательной секцией исследований Ближнего Востока и Северной Африки. О непростом пути в профессию, работе в международном отделе ЦК КПСС, разном профессиональном опыте и общей любви к Арабскому Востоку они рассказали проекту «Семьи Вышки».

— Вы оба — переводчики с арабского языка и познакомились, очевидно, благодаря общей профессии. Как вы в нее пришли? Может быть, кто-то из вас потомственный арабист?

Андрей Владимирович: Я из семьи советских инженеров. Папа работал в электронной промышленности. Мама — в легкой. Почему я не стал инженером? Сложный вопрос. Никогда не любил точные науки. По окончании московской спецшколы №23 с углубленным изучением английского языка я практически свободно владел английским и, как все мои сверстники, очень хотел поступить в МГИМО. Но не поступил, потому что в райкоме комсомола мне не дали нужную характеристику. Поступать в Военный институт иностранных языков меня отправили из военкомата. Сказали, там разведчиков готовят.

— Но разведчиком вы тоже не стали.

А.В.: Нет, я стал военным переводчиком с арабского языка. Я поступал в 1968 году. В это время на Ближнем Востоке шла затяжная война между Израилем и арабскими странами. Нужно было много переводчиков-арабистов. Их набирали по 150 человек в год. Так я пошел учить арабский язык, а после института поехал в Аравию и скитался по Ближнему Востоку больше двадцати лет.

— Лариса Альбертовна, а как вы стали переводчиком с арабского?

Лариса Альбертовна: Я тоже училась в английской спецшколе. Но не в модной центральной 23-й у Парка культуры, где учился Андрей Владимирович, а в новой спецшколе №25. Она открылась в Тушино в 1968 году, как раз в тот год, когда я пошла в школу.

А.В.: Очень интересно, потому что моя 23-я стала английской спецшколой в тот год, когда я в нее перешел.

Л.А.: Мой папа трагически погиб. Мама воспитывала меня и сестру одна и, конечно, не могла бы возить нас в какие-то отдаленные спецшколы. К счастью, такая школа открылась в нашем районе, я туда поступила и окончила через десять лет с отличием. Уже в старших классах я знала, что моя профессиональная деятельность будет связана с иностранными языками. Но в то время тех, кто решил поступать в ведущие профильные вузы, где изучались иностранные языки, ждал тернистый путь. Таких вузов было совсем мало. Это был, во-первых, Институт стран Азии и Африки при МГУ. Туда я не прошла обязательное собеседование, проводившееся перед экзаменами, хотя и ответила на все вопросы комиссии. Я считаю, это было несправедливое решение. Однако результаты собеседования, в отличие от экзаменов, не подлежали апелляции. На втором месте в моем шорт-листе был тот же ВИИЯ (к тому моменту он был переименован в Военный институт Министерства обороны), который окончил Андрей и где тоже изучали иностранные языки. Для поступления туда я прошла медкомиссию в военкомате и получила в райкоме комсомола характеристику, но, как оказалось, принимали в ВКИМО дочек генералов и прочих полковников. Поэтому у меня не приняли документы. Третьим был МГИМО, куда, как выяснилось примерно тогда же, девушкам после школы и со стороны (то есть не из, условно, мидовского ареала) поступать было совершенно бесполезно.

А.В.: Могу подписаться под каждым словом. Я в Военный институт иностранных языков тоже сначала не поступил из-за четверки по сочинению (много позже, когда я уже там работал, нашел в архиве свое сочинение с пометкой «“и грянул гром” — тавтология, ошибка»). Я уже собирался в армию, когда мне позвонили из приемной комиссии. Оказался недобор, и моих баллов хватало для поступления.

Л.А.: А я в результате поступила в УДН (сегодня — РУДН) имени Патриса Лумумбы, что оказалось абсолютно судьбоносным. Дело было так: к нам в школу приехал Михаил Николаевич Кузнецов, представитель приемной комиссии УДН. Представители приемной комиссии ездили по спецшколам и рассказывали выпускным классам о том, что есть такой Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где учатся в основном студенты из стран Азии, Африки и Латинской Америки, но куда принимают и небольшое количество советских студентов, прошедших конкурсный отбор, которые параллельно с выбранной специальностью изучают иностранные языки, и там есть филологический факультет. На вступительных экзаменах тоже не обошлось без сюрпризов, но в результате меня приняли. В УДН советские студенты в основном изучали один иностранный язык, а те, кто лучше сдал экзамены по иностранному языку, — два. Меня распределили на английский и арабский, и, помню, я еще думала, зачем мне арабский. Но буквально на первом занятии нам рассказали про предстоящие в 1980 году Олимпийские игры в Москве. Ожидалось много гостей из арабских стран и предполагалось, что студенты нашей группы через 2 года уже будут работать переводчиками. Так что занимались мы интенсивно и действительно через два года готовы были общаться с иностранцами. Я работала с ливанскими туристами.

— С Андреем Владимировичем вы познакомились на Олимпиаде?

А.В.: Нет, я на десять лет старше Ларисы и в то время работал как синхронист с арабским языком. Нас таких было человек десять на весь Советский Союз, и мы постоянно мотались по командировкам. Познакомились мы, когда меня прикомандировали к международному отделу ЦК КПСС работать с делегациями арабских коммунистических рабочих партий. В основном на уровне генеральных секретарей. Лариса тоже была прикомандирована.

Л.А.: Это был 1983 год. Я еще была студенткой, но у меня была уже большая практика. Я тоже работала с членами делегаций, но уровнем пониже: не с первыми секретарями, а с сопровождающими лицами. Помню нашу первую встречу с Андреем Владимировичем. Мы с коллегами сидели в баре гостиницы «Октябрьская-2» (теперь это «Президент-Отель»), в холле появились двое видных мужчин, и кто-то сказал: «Вон идет Чупрыгин [тогда у Андрея Владимировича была такая фамилия] с Саадаллой Мазраани». И я спросила: «А кто из них Чупрыгин и кто Саадалла?» Это не шутка. В те времена Андрей Владимирович был действительно похож на араба, в частности на египетского актера Омара Шарифа, — с усами, в белом плаще и шляпе борсалино. А Саадалла Мазраани, в то время главный редактор газеты Ливанской коммунистической партии «Ан-Нида», имел характерную для ливанцев вполне европейскую внешность. Легко можно было перепутать.

— Когда встречаются два переводчика, в вашем случае — переводчика с арабского, не возникает конфликта интересов?

Л.А.: Что вы! Наоборот, арабистическое сообщество всегда отличалось высоким уровнем солидарности, и можно было рассчитывать на то, что старшие товарищи тебя всегда поддержат и помогут.

А.В.: Ну вот, например, был такой случай. Планировалось совещание руководителей коммунистических партий арабских стран. По правилам синхронный перевод осуществляется по заранее подготовленному тексту. Этот перевод готовила Лариса. И вот я вижу: она идет по коридору чуть ли не в слезах. В руках — листок, а там такое… Автор текста, сириец Набих Рушейдат, по профессии был врачом и писал так же неразборчиво, как писали врачи везде: чтобы пациент не понял. А времени для перевода — считаные минуты. Наш коллега Сергей Иванов взял листок, повертел его, перевернул вверх ногами и спросил Набиха: «Это как надо читать?» Конечно, Набих, тоже любивший юмор, все идеально переписал. Шутить мы друг над другом, конечно, шутили, особенно синхронисты, но всегда по-доброму. Солидарность была мощнейшая. На самом деле, именно наше поколение формировало уважительное отношение к профессии переводчика.

— А дальше ваши профессиональные дороги часто пересекались?

Л.А.: Иногда даже шли вместе. После того как в 1991 году СССР распался, мы зарегистрировали свою компанию «Аквариус Лтд». У нас у обоих дни рождения в январе, и Водолей (Аквариус) — наш небесный покровитель.

А.В.: Распад Советского Союза сильно ударил по арабистике и арабистам. Уникальные компетенции — знание арабского языка, в том числе его региональных диалектов, наработанные десятилетиями опыт и связи в сложнейшем регионе мира, на Арабском Востоке, — оказались не востребованы. Внешние связи России с арабским миром переживали период свертывания. Как и многие в то время, мы занимались самыми разными коммерческими проектами (даже арабским кино, все-таки любимое дело не отпускало). В 2003 году меня пригласили в «Газпром», где я какое-то время трудился заместителем руководителя управления внешнеэкономической деятельности и был представителем «Газпрома» в Туркменистане.

Л.А.: Хочу добавить, что в тот примерно двадцатилетний период забвения в отечественной науке хуже всего, наверное, пришлось нашим коллегам из академических институтов: если преподаватели и переводчики могли еще найти какую-то работу по специальности, то исследователям было очень тяжело. Тем неожиданнее была наша встреча с Вышкой. Произошло это, кстати, совершенно случайно: в 2010 году мой племянник поступал в МИЭФ ВШЭ. Я помогала ему смотреть на сайте Высшей школы экономики списки и наткнулась на информацию о том, что на факультете философии открывается отделение востоковедения, где будут обучать китаистов и арабистов. Под объявлением были контакты не знакомого мне на тот момент, но сейчас всем хорошо известного китаиста Алексея Александровича Маслова. (В тот момент я работала помощником главного редактора редакции вещания на арабском языке телеканала Rusiya Al-Yaum («Россия сегодня»), которую возглавлял Евгений Сидоров, арабистам его представлять не надо. Мы запустили этот канал в эфир 5 мая 2007 года.) Отделение востоковедения показалось мне новым интересным проектом и возможностью вернуться к преподаванию арабского, с которого я когда-то начинала свою профессиональную деятельность после аспирантуры. Я написала Алексею Александровичу вопрос, нужны ли им преподаватели арабского, и тут же получила ответ: «Приглашаю Вас завтра, 31 августа, на установочное собрание, там все и обсудим». Это было собрание энтузиастов, решивших строить совершенно новое востоковедение. Алексей Александрович рассказал об амбициозных задачах, которые нам предстоит решать. И 1 сентября 2010-го в Малом Трехсвятительском переулке открылось наше отделение востоковедения: на арабское направление пришли 10 студентов. Не было ни программ, ни учебников, зато было море энтузиазма и желания построить новое востоковедение. Здесь я должна отдать должное руководству Вышки, которое нам дало на это карт-бланш. Сейчас Школа (в прошлом — отделение) востоковедения — ведущая площадка востоковедения в целом и преподавания арабского языка в частности в России, что подтверждается успехами наших студентов и выпускников. Преподаватели секции Ближнего Востока и Северной Африки Школы востоковедения преподают арабский язык на пяти образовательных программах факультета мировой экономики и мировой политики, в Лицее НИУ ВШЭ и в других подразделениях университета. А общее количество студентов, изучающих арабский язык на нашем факультете, — около 200.

— В какой момент и в какой роли к вам присоединился Андрей Владимирович?

Л.А.: Андрей Владимирович к нам присоединился в 2012 году, когда на отделении востоковедения стали вводить в учебные планы специальные дисциплины так называемого цивилизационного цикла для всех направлений (к тому моменту к арабистике и китаеведению добавились корееведение и японистика). Алексей Александрович искал специалистов, и я посоветовала ему Андрея как знатока региона и человека с большим опытом взаимодействия с арабами, а также с опытом работы в корпоративной среде.

А.В.: Я не готовил себя к вузовскому преподаванию, но встретиться с Алексеем Масловым согласился, а он с ходу: «Бизнес можете преподавать? Вы же в “Газпроме” работаете». Шутки шутками, но в 2012 году я пришел в Вышку для преподавания дисциплин специальности и до сих пор их преподаю — в бакалавриате и в магистратуре. В рамках продвинутого курса арабского языка мы изучаем со студентами Коран и Сунну на арабском языке, исходя из подходов светской арабистики. Также преподаю основы синхронного перевода.

— По вашему ощущению, в профессии вы идете ноздря в ноздрю или у каждого есть свои сильные стороны?

А.В.: Есть такая поговорка: «Там, где вы учились, мы преподавали». Так вот Лариса знает об арабском языке то, чего я не буду знать никогда. Поэтому во всем, что касается языка, я всегда прихожу к ней.

Л.А.: Это правда, но только в том, что касается грамматики. Будучи филологом, я в большей степени интересуюсь именно грамматикой арабского языка, которая является его главной и существенной составляющей: арабский литературный язык в высокой степени грамматикализирован, при этом его грамматическая система уникальна в своей завершенности и логичности. А что касается вопросов, связанных с языковой практикой — с лексической сочетаемостью, с узусом, — здесь я, конечно, консультируюсь с Андреем и с другими коллегами. В Школе востоковедения очень сильный коллектив преподавателей арабского.

А.В.: И потом, поймите, арабистика — это не только арабский язык. Это и общество, это и политика, это и система безопасности — основные вещи, которыми я занимаюсь.

— Дома вы ставите работу на паузу?

Л.А.: Нет, конечно. Мы постоянно «берем работу на дом» и, по сути, с работы не уходим. Мы же не просто учим студентов. В Школе востоковедения мы стараемся развивать арабистику как направление, искать новые траектории, новые возможности для студентов. Наша профессиональная жизнь — большая часть нашей жизни семейной. Что касается исследовательской работы (мы часто вместе пишем статьи и монографии), в этом процессе у нас есть разделение труда: я занимаюсь отбором и редактированием материала, а на Андрее Владимировиче, собственно, все, что связано с содержанием. Переводами необходимых для работы текстов и их трактовкой мы занимаемся вместе, и это далеко не всегда мирный процесс. В общем, когда возникают профессиональные вопросы, мы всегда можем их оперативно обсудить, и это очень удобно.

А.В.: Ты упускаешь один важный аспект: помимо работы вдвоем, мы стараемся привлекать к написанию научных статей наших (в том числе бывших) студентов. Самостоятельно студенту сложно опубликоваться, а это необходимо для его научной карьеры. У нас есть студенты, которые уже с третьего курса демонстрируют склонность к научной работе, и мы приглашаем их поработать вместе.

— Как распределяются дома рабочие места?

А.В.: Мы живем за городом. Мое рабочее место на втором этаже. Там стоит большой монитор и куча книг. Лариса работает на кухне. Ее рабочее место — столик для завтрака. И еще есть у нас такая традиция — собирать у себя выпускников. Многие живут за границей, занимаются разными интересными востоковедными делами, а когда бывают в Москве, всегда рады заехать к нам. Когда в доме появляются бывшие студенты, мы любим обсуждать их текущую деятельность на террасе — за поеданием шашлыка. Без воспоминаний, конечно, тоже не обходится.

— Вам друг с другом еще есть о чем поспорить?

Л.А.: Я скажу так: в восприятии окружающего мира мы с Андреем Владимировичем скорее сходимся, чем дискутируем. То есть смотрим в одном направлении. Хотя, конечно, есть нюансы.

А.В.: Я по этому поводу расскажу старый еврейский анекдот. Умирает Абрам. К нему приходят соседи и спрашивают: «А скажи, Абрам, как так получилось, что вы с Сарой прожили 60 лет вместе и ни разу не поссорились?» Абрам отвечает: «Очень просто. Когда мы поженились, мы договорились, что она решает все непринципиальные вопросы, а я решаю все принципиальные». — «Ну и?» — «Ну вот, пока принципиальных не было». Но вообще мы спорим очень много.

Л.А.: Например, по поводу питания для кошек. У нас три кошки и собака. И я считаю, что они (иногда) плохо едят потому, что корм невкусный, а Андрей — потому, что они просто… объелись. А если серьезно, восприятие Арабского Востока у нас все-таки разное. И это вполне объяснимо.

— Мужское и женское?

Л.А.: Да. Если говорить об Арабском Востоке и людях, которые там живут, я за всю свою профессиональную жизнь (а я тоже и училась, и работала в арабских странах) ни разу не встретила негативного к себе отношения. Наоборот, отношение к женщине-иностранке, которая выучила арабский и говорит на нем, всегда очень позитивное и доброжелательное, так как это воспринимается как интерес и уважение к языку. Для арабов удивительно, если европейка говорит на арабском, они интуитивно воспринимают ее как арабку, только из другого региона (ведь Арабский Восток огромный). Например, в Сирии меня принимали за алжирку (все-таки ощущали что-то необычное в речи). Язык для арабов — важный элемент национального сознания и культуры и имеет бо́льшую значимость, чем, например, в европейском обществе. У Андрея в связи с тем, что его первое (и часто впоследствии тоже) общение с арабами происходило в условиях войны, конечно, другой опыт.

— Вы немного идеализируете Арабский Восток? 

Л.А.: Не идеализирую. Я так вижу и так чувствую. Это мой опыт.

А.В.: А я считаю, что я ближе к реальности и оцениваю все, что там происходит, более объективно и менее романтично.

— Так все-таки, прошу прощения за штамп, Восток — дело тонкое?

А.В.: Гениальная фраза товарища Сухова, которая навсегда осталась в памяти народной, но… Восток всегда удивляет. Восток — это мир волшебный, сложный, непредсказуемый. Я часто даю интервью по событиям, которые сейчас происходят на Ближнем Востоке, и на вопросы, что будет и как, отвечаю обычно: «Я могу вам сказать, что я думаю. Но я уверен почти на 100%, что все произойдет с точностью до наоборот». По крайней мере, таков опыт всей моей жизни на Ближнем Востоке. Этим он, собственно говоря, и увлекает. И это тоже, кстати, одна из тем наших споров.