Интервью Кирилла Андреевича Соловьева

Мы начинаем серию интервью с преподавателями магистерской программы «Исторические исследования». Первый материал – большая беседа с доктором исторических наук, проф. К.А. Соловьевым, соавтором учебного плана образовательной программы, преподавателем дисциплин «История власти. Россия между реформами и революциями», «Новая политическая история» и научно-исследовательского семинара.

д.и.н., проф. Кирилл Андреевич Соловьев

Наука как профессия. Как вы выбрали этот путь? Были ли когда-нибудь сомнения в правильности выбора? В чем Вы видите преимущества этой профессии?

Я определился давно, в самом детстве, с первыми книгами о Древней Греции и Риме. Я прочитывал страницу, переворачивал, закрывал глаза и видел жизнь, которой уже нет. Это будоражило, захватывало. Хотелось еще и не хотелось останавливаться. И я не останавливался. Тогда и решил, что буду этим заниматься. Почти никогда в этом не сомневался. «Почти» потому что в старших классах я увлекся книгами по философии. Это было неведомое чувство – вчитаться в загадочные тексты, маленькими шажками пробираться к концу и видеть то, что раньше не видел. В те годы была счастливая возможность носить мешки книг из библиотеки и заглатывать их большими кусками. Я так к этому пристрастился, что закрадывалась мысль: может быть, этим и стоило заняться? К счастью, эту идею забросил. Все-таки первая любовь сильнее и надежнее, а история как сфера знания – бездоннее.

На каком этапе вашего жизненного пути сформировались ваши исследовательские интересы, и менялись ли они впоследствии? Чем вы занимаетесь сейчас?

С научными интересами я определился к первому курсу РГГУ. Девятнадцатый век особый и в европейской и русской истории. Он рядом с нами и вместе с тем страшно далеко. Это важно понять, но важнее и сложнее почувствовать. Отвлекусь: в этом, мне кажется, и заключается поразительная сложность занятий историей. Нужна интуиция, чтобы прочувствовать прошлое, и нужны слова, чтобы изложить эти чувства на бумаге.

Меня озадачило: как так может быть, что сословный строй Российской империи всего лишь 150 лет тому назад казался чем-то само собой разумеющимся. Классические тексты русской литературы были актуальным чтением. В конце концов и в привычные нам слова вкладывалось совсем непривычное содержание.

Было и другое обстоятельство, подтолкнувшее к изучению рубежа XIX–XX вв. Масштаб событий того времени не нуждается в комментарии.  При том тогда, в 1990-е гг., возникало ощущение, что этот грандиозный по значению период [рубеж XIX–XX вв.] может быть впервые по-настоящему исследован. Выходили многочисленные публикации источников, появлялись монографии о различных партиях и политических процессах. Возникало чувство чуда открытия неслучившейся России – даже не одной страны, а многих Россий, за которые ратовали политические силы разного направления.  За идеями стояли яркие люди, интересные концепции, блестящие тексты. Все это составные и неотъемлемые части Серебряного века, его иное измерение, которое составляли не только поэты и художники.

Наконец, и рубеж 1980 – 1990-х гг. – совершенно особый для исторической науки. Можно даже сказать иначе: это было время, когда трудно было усомниться в масштабе происходившего, когда история стучалась в окна каждого. Кроме того, в Советском Союзе тех лет новое настоящее обозначало и новое прошлое, которое действительно казалось «непредсказуемым». Сняты шоры, глаза разбегались, человек терялся и бежал к историку за помощью, а тот подчас тоже оказывался в состоянии полнейшей растерянности. Это ощущение времени, которое охватывало многих, если не всех. Будучи совсем юным, я не пропускал трансляций заседаний Съезда народных депутатов СССР. Знал многих депутатов, были свои «любимцы», а были те, кто вызывал общесемейное раздражение. Писал конституцию для класса, придумал для него должность президента, когда таковой еще не было в советском государстве. Помню танки в Москве в августе 1991 г., помню запах гари в октябре 1993 г. Мой папа работал фотокорреспондентом ТАСС. Он был во всех «горячих точках», всегда в эпицентре событий. И я видел фотографии из Спитака, Баку, Сумгаита, Ферганы, Тбилиси, Бухареста, Багдада и др. На меня смотрели глаза, полные горя, ужаса и страха. Это и есть история, которая всегда безжалостно шагает по человеческим судьбам.   

Какими исследовательскими и методологическими принципами вы руководствуетесь? Работы каких историков и других ученых на вас больше всего повлияли?

История – это и ремесло, и искусство. Ремеслу можно и нужно учить. Стоит ли уточнять, что далеко без него не уйти. С искусством дело обстоит намного сложнее. Нет справочников или учебников, которые хоть как-то помогут исследователю. Вместе с тем историк должен уметь сочувствовать и воображать. Ведь история – это знание о людях. Ими невозможно заниматься без любви, без хотя бы попытки понять тех, кого уже нет. 

Как я уже сказал, я сравнительно рано определился с периодом истории России, которым хотел заниматься. Надо было определиться с научным руководителем. Я ходил на конференции и наблюдал за преподавателями университета. Тогда впервые и увидел Валентина Валентиновича Шелохаева. Он сидел высоко в президиуме, строго смотрел и внимательно слушал. Внушал трепет и даже страх. В действительности это впечатление ошибочное, но я этого не знал и готовился к первой встрече. Был уверен, что меня ждет допрос: что я знаю о политической истории начала XX в. Я этого страшно боялся, пришел на спецсеминар с ощущением, что точно провалюсь. В тот день занятие не состоялось – и я был счастлив, как наивный больной, отсрочивший встречу со стоматологом. В следующий раз все же увиделся с будущим научным руководителем. Он не допрашивал, а просто положил несколько листочков, предложив на выбор несколько десятков тем, которые представлялись ему интересными и перспективными. Я потом над ними долго размышлял. Там было много имен, явлений, событий, о которых я имел весьма слабое представление. Обо всем этом не было речи даже в рамках университетского курса, а вместе с тем как раз из этого была соткана политическая история России начала XX в. Как жаль, что не сохранил записи того времени.  Как мне вспоминается, многие темы остались без исследователя вплоть до настоящего времени.  И впоследствии В.В. Шелохаев никогда не принуждал, не заставлял, не диктовал, он иногда советовал, а чаще спрашивал и заставлял задуматься.

За годы обучения на историко-филологическом факультете РГГУ я встречался с удивительными людьми, которые преподавали и исторические, и филологические дисциплины, и иностранные языки. В некоторых случаях это были относительно молодые ученые, которые спустя годы стали настоящими классиками. Иногда это были уже состоявшиеся классики, которых впервые за долгие годы допустили до преподавания. У них были разные взгляды, они принадлежали к разным интеллектуальным традициям, подчас заочно спорили друг с другом.  В значительной мере усилиями поразительно талантливых людей складывалась удивительная атмосфера большой научной лаборатории, творческой свободы, смелого эксперимента. 

Слово «методология» звучит устрашающе, угрожающе. В действительности за монументальностью этого понятия скрывается очень простая вещь: угол зрения, «угол чтения», характерный для каждого исследователя.  Методологические подходы должны быть органичны историку и избранной им проблематике. Их нельзя навязать. Они постепенно складываются из прочитанных книг, удачного опыта коллег, подслушанных идей. На историко-филологическом факультете нам читали лекции, в том числе, литературоведы – выдающиеся ученые. Почти всегда это было очень интересно.  Они вспоминали русский формализм, ОПОЯЗ, литературный быт. Меня это захватило: литературный процесс состоит из того, на что обычно не обращают внимания. Он складывается из практик, из ежедневной рутины. Ведь так дело обстоит и в политической сфере. Чаще всего предпочитают писать о шумных декларациях, пересказывая газетную корреспонденцию многолетней давности. Намного интереснее, кто, когда и как ее составил. Историки редко интересуются «черным ящиком» политики, замечая только то, что на поверхности. Все же в черный же ящик можно забраться – источники позволяют. Это как раз политический быт, вполне доступный для исследователя. На новом повороте своих штудий я немного раздвинул рамки и теперь предпочитаю говорить о политической повседневности, которая творится тогда, когда мы этого не замечаем, теми, кто не считает себя политиками. Свои подходы я не пропагандирую и никому не навязываю. Они органичны мне, и если кому-нибудь еще понадобятся, буду очень рад.  

Какие компетенции необходимо сформировать у студента (бакалавра и магистранта), чтобы он(а) стал(а) квалифицированным историком-исследователем? Как Вы определяете для себя преподавательские приоритеты?

Полагаю, что никого нельзя заставить заниматься научной деятельностью. Это не только не нужно, это еще и вредно – и для самого человека, и для науки. Общество не нуждается в вымученных статьях и публикациях. Бесполезные книги, неинтересные самим авторам. Цель образования – не подтолкнуть к научным занятиям, а помочь, посоветовать, поддержать и, что очень важно, внушить уверенность в собственных силах.

Мне всегда везло на людей вокруг. Я общался и общаюсь с талантливыми, яркими, самобытными коллегами. За это я очень благодарен своей профессии.  Среди многих интересных людей был один особенно для меня важный и несомненно великий – мой дедушка – Владимир Наумович Левертов, выдающийся театральный педагог, режиссер, актер. Своим студентам он говорил так: в театре было все, но не было вас. Это можно сказать и об исторической науке. В историографии было, может быть, не все, но очень многое, но пока не было тех, кто только начинает свой поиск. У них в любом случае будут свои вопросы, свои интересы. Столкнувшись со старыми текстами, они предложат новое прочтение и, следовательно, знание. Не говоря уж о том, что в исторической науке сделано действительно мало. В огромном здании пустуют этажи, свет включен лишь в нескольких комнатах. Они действительно забиты народом. Трудно протолкнуться, все наступают друг другу на ноги, но не хватает смелости и воображения заглянуть в соседнюю комнату. 

Я иногда говорю, что фундаментальная задача исторического образования – научить читать, писать, говорить. И не вполне ясно, что сложнее. Читать значит понимать, медленно вчитываться, задавать вопросы, попытаться услышать того, кто стоит «на другом берегу» исторического источника. Найденное, задуманное, продуманное надо изложить на бумаге. Это непросто. Всегда есть дистанция между мыслью и словом. Слов не хватает. Именно поэтому возникает склонность к многословию и наукообразию, а этого, мне кажется, надо избегать. Писать надо по возможности коротко и просто. Это сложнее. А еще надо уметь говорить – с коллегами, с обществом. Историк работает не только для себя. Если он бежит от тех, кто спрашивает, они не будут его догонять. Они спросят другого. Не надо тогда сетовать на судьбу, печалиться о невостребованности научного знания.  

Как вы определяете для себя социальную функцию истории? Зачем она нужна?

Я сначала думал занудно отвечать об исторической памяти, о социальной ответственности историка, об опосредованном влиянии профессионального сообщества на умы современников. Решил, что не стоит: все это совершенно не важно ни для профессионального исследователя, ни для любого интересующегося прошлым. По-настоящему существенно другое: история – это невероятно увлекательно и мы о ней очень мало знаем.  Это естественная потребность человека – знать прошлое. Были века, когда не было науки, а история была всегда. Есть страны, где и сейчас нет фундаментальной науки, а история как дисциплина есть везде. И будет.