Застывшее горе
Каждый из нас в своей жизни сталкивается с потерями и утратами — как реальными, так и символическими. Работа горя — одна из основных работ, которую проделывает психический аппарат, и без которой невозможно продвижение вперед. Это необходимое условие для организации Я и внутренних опор.
Но что, если человек сталкивается с потерей — например, смертью родителей или одного из них — в детском возрасте? Способен ли он самостоятельно справиться с последствиями такой серьезной травмы? Какие последствия на его психику она окажет?
Этой теме посвящена статья нашей коллеги Евгении Аксёновой «Влияние непроделанного горя и меланхолия при ранней потере близкого и значимого человека». Она исследует ее в том числе на примере двух пациентов, переживших в детстве смерть одного из родителей. О том, к каким выводам приходит автор, читайте в новом выпуске рубрики «Прикладной психоанализ».
Страдание нормальное и патологическое
«Внутрипсихический процесс, наступающий вслед за утратой объекта привязанности. В ходе этого процесса субъекту удается постепенно удалиться от своего объекта» — такое определение дают работе горя французские психоаналитики Жан Лапланш и Жан-Бертран Понталис в «Словаре по психоанализу».
«Работа горя состоит в том, чтобы отделить либидо от потерянного объекта, то есть произвести дезинвестицию этого потерянного объекта и реинвестировать то либидо, которое было изъято, в другой объект», — поясняет автор статьи Евгения Аксёнова.
Это так называемое «нормальное страдание», которое может быть выражено в формуле: «Я теряю близкого человека, который мне дорог, и я горюю по этой потере».
Но бывает так, что к нормальным страданиям примешивается психопатология: когда к актуальным переживаниям добавляется что-то из прошлого опыта, более раннего, который не был интегрирован. Один из признаков этого — высокая интенсивность переживаний. Например, человек расстался со своим близким/возлюбленным, но проживает это расставание как смерть. Другой важный маркер психопатологии — повторяемость ситуации, вызывающей страдание. Например, женщина сообщает, что ее бросил мужчина, и это происходит не первый раз: все ее предыдущие отношения завершались так же.
Еще одним признаком психопатологии может быть чрезмерно длительная продолжительность страданий. Работа горя действительно занимает определенное количество времени — полгода, год, два... Но если процесс страданий затягивается, то можно предположить, что речь идет о патологической работе горя.
Как пишет Фрейд в своем труде «Горе и меланхолия», горе — нормальный процесс, который запускается у всех психически нормальных людей, когда они сталкиваются с потерями, а меланхолия — это один из вариантов неудачи работы горя, когда субъект по тем или иным причинам с работой горя не справляется.
Дети, лишенные любви
От чего же зависит то, как тот или иной человек реагирует на потерю? В первую очередь, от того, какими были его отношения с родителями. Дети, которые чувствуют себя любимыми и получают удовольствие от общения с окружающими, укрепляют веру в доброту, их опора на хорошие объекты и Эго усиливается. В то же время недостаток в раннем возрасте одного или обоих родителей из-за смерти, заболевания или расставания может вызвать меланхолию, которая сопровождает человека уже во взрослой жизни.
Одним из первых эту тему систематически стал изучать Рене Шпиц — ученик Фрейда, врач-психиатр, психоаналитик. Он подчеркивал фундаментальную роль объектных отношений в раннем детском развитии. По мнению Шпица, внешние травмы влияют на психику ребенка значительно меньше по сравнению с бессознательными аффективными сигналами, поступающими от матери. Именно неудовлетворительные отношения между малышом и его мамой психоаналитик считал главной причиной ранних психических нарушений.
«Рене Шпиц открыл и описал системные последствия недостаточных отношений ребенка с матерью, ранней депривации, — анаклитическую депрессию и госпитализм, — продолжает Евгения Аксёнова. — Когда младенцев от шести месяцев (после установления либидинозного объекта) надолго разлучали с матерью без предоставления эрзац-объекта, у них развивался специфический синдром: сначала ухудшение самочувствия и повышение тревожности, затем — приостановление коэффициента развития, еще позже — отставание в развитии, отказ от контакта, застывание мимики лица и взгляда. Симптомы неблагополучия максимальны и закрепляются на протяжении трех-пяти месяцев. Депривация при этом равна анаклитической депрессии. При возобновлении контакта с матерью до пяти месяцев депривации симптомы исчезают, и ребенок выздоравливает. При продолжении разлуки симптомы качественно меняются. Далее, даже при возобновлении контакта, они завершаются проявлениями тяжелого распада психики с высоким уровнем летальных исходов».
Впоследствии такой взрослый (даже если он восстановил контакт с матерью до критического срока и «вылечился» от симптомов анаклитической депрессии в младенчестве) в ситуации утраты неминуемо регрессирует до точки фиксации и погружается в глубокую депрессию. Все периоды возрастных и жизненных кризисов такого пациента отмечены депрессивными проявлениями, суицидальными мыслями (и их попытками).
Нарушения объектных отношений на первом году жизни младенца — наиболее вредный фактор, приводящий к серьезным эмоциональным отклонениям, делает вывод Рене Шпиц. Он назвал эту категорию нарушений «психогенными заболеваниями недостаточности» или «заболеваниями эмоциональной недостаточности». Недостаточность может быть частичной или полной, при этом в обоих случаях речь идет о недостатке либидо.
«Дети, лишенные любви, превращаются во взрослых, исполненных ненависти», — говорит психоаналитик.
«Оживить» того, кто умер
Также имеет значение то, в каком именно возрасте произошли травматические события. Чем раньше случилась травма, тем меньше у ребенка механизмов справиться с этим опытом, и тем сильнее ее воздействие на дальнейшую жизнь.
«Ранние травмы буквально внедряются в развитие ребенка и влияют на его жизненную траекторию, поскольку в момент развития психики именно они вносят свои коррективы», — говорит Евгения Аксёнова.
В своей статье она описывает случай одной из своих пациенток, пережившей в возрасте восьми лет смерть отца. На момент написания публикации та находилась в анализе один год и три месяца.
«Пациентка, 36 лет, пришла в анализ сразу после госпитализации в психиатрическую клинику, куда попала после попытки суицида, — пишет коллега. — Этому событию предшествовала беременность, которую пришлось прервать искусственными родами: ребенку поставили диагноз, несовместимый с жизнью. В течение восьми месяцев после прерывания беременности пациентка находилась в подавленном состоянии: у нее был снижен аппетит, она страдала от бессонницы, сильной тревожности и полного упадка сил. Женщина боялась оставаться одна в квартире, выходить на улицу, на работу, испытывала сложности в общении с окружающими, кроме очень узкого круга людей: мамы, мужа, дочери и свекрови».
По словам пациентки, до трагического события она никогда себя так плохо не чувствовала: ни в моральном, ни в физическом плане. Раньше она всегда была активной и успешной: чемпионка по плаванию, отличница, школу закончила с медалью, институт — с красным дипломом. У нее прекрасная, хорошо оплачиваемая работа, высокий социальный статус, отношения с мужем, которые ее удовлетворяют, любимая шестилетняя дочь. Но с тех пор, как она потеряла ребенка, говорит женщина, она чувствует себя пустой, неуверенной, зависимой от мужа и мамы. Один из ее самых сильных страхов — что она останется в таком состоянии навсегда.
Коллега сразу отметила тот факт, что пациентка плохо помнит детство: до 14-15 лет у нее почти не сохранилось никаких воспоминаний (те, что остались — обрывочные). На первых сессиях она вообще почти ничего не говорила про детство и родителей. Лишь значительно позже женщина сообщила, что ее отец умер, когда ей было восемь лет.
«За год до смерти отца мать пациентки перенесла операцию в связи с онкологическим заболеванием, — пишет автор статьи. — Этот период, когда мама лежала в больнице, а они с папой навещали ее, остался, по словам пациентки, как “пятно” среди всего остального, потому-то всё, что было до этого и почти сразу после смерти отца, она либо плохо помнит, либо помнит как в тумане. Как известно, при такой массивной травме психическая продукция стирается и уничтожается, остаются пустоты и дыры. Смерть отца была неожиданной: он утонул. Со слов пациентки, в момент, когда она узнала о трагедии, у нее не было слез. Не было слез и во время похорон и траура. Иными словами, произошло застывание, так как психический аппарат застывает в момент травмы. Но на сеансе, когда всплывали воспоминания о трагической смерти отца, она плакала так, как будто он умер недавно, и она не отгоревала эту потерю. И хотя после трагедии прошло много лет, в ее воспоминаниях было много именно боли, а не светлой горечи».
Автор отмечает: если у взрослых пациентов, которые пережили потерю в раннем возрасте, всплывающие в психоанализе воспоминания об этой потере вызывают слезы, как если бы она произошла совсем недавно, это говорит о том, что работа горя «замерла», не была проделана.
Через пару месяцев после смерти отца мать пациентки уехала к родственникам в другой город, потому что плохо себя чувствовала, и отсутствовала около года. Всё это время пациентка жила с родной тетей по линии матери.
«В семье тети не говорили ни про трагедию с отцом, ни про отсутствие матери — обстановка была такой, словно ничего не произошло, — продолжает Евгения Аксёнова. — При попытках пациентки заговорить про это, ее обрывали: “не стоит вспоминать, надо жить дальше”. Именно эти слова произнесла свекровь сразу по возвращении пациентки из больницы после искусственно вызванных родов. Кроме того, подобно детской жизни в семье, где выражение и переживания чувств и эмоций не поощрялись, пациентка и во взрослой жизни создала семью с таким же сценарием: проявление чувств и эмоций — под строгим запретом, они порицаются и недопустимы».
На вопрос психолога, почему ей так необходимо всё делать не просто хорошо, а быть лучшей во всём, женщина ответила, что иначе ее могут бросить, уволить; что она очень боится быть брошенной, но не знает, откуда у нее это чувство, ведь ее никто никогда не бросал. Говоря о страхе брошенности, женщина также упоминала смерть отца и отъезд матери.
Сначала она описывала своего отца как идеального человека. По ее словам, он был необычайно добрым, заботливым, любящим, никогда ни на кого не повышал голос, отлично готовил, делал с ней уроки. Пациентка отмечала, что в ее семье во взаимоотношениях с супругом всё абсолютно не так, и все 12 лет брака она периодически задумывается, что выбрала неправильного партнера. Что, возможно, где-то есть человек, очень похожий на папу, — тот, с кем ей не будет страшно, где ее примут даже слабой.
Через год и два месяца у пациентки стали появляться воспоминания, в которых она сильно злилась на отца. Например, она рассказала, что не любила уроки по фортепиано, но папа заставлял ее заниматься и очень злился, когда дочь протестовала. Также чуть позже выяснилось (появилось в материале), что папа бил ее ремнем. Образ отца со временем становился более реальным.
«Когда первичный объект потерян рано, он остается идеализированным, — продолжает Евгения Аксёнова. — В это время мы работали в психоаналитической терапии с идеализацией клиенткой образа отца, за которой, возможно, прятались не только злость и агрессия, но и ненависть к объекту, который всё-таки бросил ее, уйдя из жизни. Идеализация означает, что этот объект — только хороший, или, когда появляется ненависть, только плохой. Эту ненависть нужно обнаружить, необходимо с ней работать. Это работа по “оживлению” того, кто умер, и приданию его образу человеческих, а не идеализированных качеств, которая завершается впоследствии принятием его смерти. Только после этого удается его “похоронить”. Это тяжелый и болезненный процесс, который сильно продвигает пациента и возобновляет замерший процесс работы горя».
Вскоре пациентка стала говорить, что чувствует себя живой и наполненной. По словам терапевта, пока что ей не удалось связать воедино внутренние объекты первичных фигур, принять, что они могли быть неидеальными, но при этом любить ее; что ее первичные объекты не только «плохие» или «хорошие», а и то, и другое. На тот момент по отношению к их образам было больше агрессии, но всё-таки значительно меньше, чем в момент, когда она только начала проявляться. Во время терапии женщина съездила в родной город, где не была несколько лет, и посетила могилу отца. После этого пациентка рассказала о своем сне: она на могиле отца сажает цветы, протирает ограду, и внутри у нее очень светлое и теплое чувство — чувство принятия.
«Я отмечаю для себя, что ее желание поехать в родной город, где она давно не была, и, более того, посетить кладбище, где она не была еще дольше, а также последующий сон, говорят, что ей наконец-то удалось принять смерть отца. Из теории психоанализа мы знаем, что именно так начинается работа по гореванию», — пишет наша коллега.
Сейчас пациентка также наблюдается у психиатра, вышла на работу, восстановила коммуникации с внешним миром, возобновила тренировки. У нее прошли бессонница, тревога и страх по поводу катастрофического будущего.
Отзвуки травмы
Проделать работу горя в детстве эта пациентка не смогла — человек, который перенес подобную травму в доподростковый период, справиться с этим самостоятельно не в состоянии, поясняет автор статьи.
«Справиться с потерей объекта можно лишь благодаря психической способности к гореванию; благодаря тому, что у человека есть сформировавшийся зрелый механизм горевания (а этот механизм дозревает по выходе из подросткового периода). Следовательно, если мы теряем кого-то до этого возраста, то собственная способность горевать недостаточна, чтобы справиться с этой потерей. В этом случае нужна помощь окружающих и ближнего круга. Процесс будет положительным, если окружение правильно реагирует на потерю. Если оно способно помогать в таком важном и болезненном деле, как расставание с объектом, тогда у ребенка есть шанс справиться. Если же окружение не способно принимать, разделять и перерабатывать чувства и эмоции ребенка, который рано столкнулся со значимой потерей, то он обречен на что-то меланхолическое или на замершее горе».
Пациентка нашей коллеги поддержку со стороны ближнего окружения не получила. Напротив, ее любые попытки отгоревать значимую для нее потерю блокировались и запрещались, что усиливало травматизм. Возможность перевести внутренние переживания в слова, переработать их и интегрировать она получила только в кабинете психолога.
«Исследуя кейс клиентки, ее недавнюю потерю и последующие события, следует упомянуть психический закон Бернара Шерве: для лечения старой травмы используется новая, — добавляет автор статьи. — Новая потеря и регресс, которые привели к попытке суицида и различным способам навредить себе, подсвечивали в истории пациентки старую травматику утраты значимого человека. Потеря, происходящая в данный момент жизни пациента, здесь и сейчас, не всегда должна быть идентична первичной потере, но она помогает проработать потерю, которая произошла раньше».
Как отмечает автор статьи, это не всегда гарантирует, что процесс горевания будет запущен. И в жизни без поддержки специалиста проделать работу горя практически невозможно. Лучше, если это будет происходить в сопровождении психотерапевта, в безопасном пространстве его кабинета, где пациент сможет постепенно обнажать свои хрупкие уязвимые части, не боясь при этом быть отвергнутым, непонятым, выкинутым; не опасаясь, что психотерапевт исчезнет.
«Отзвуки этой травмы и потери продолжают преследовать человека всю его жизнь, хотя, возможно, он даже не связывает эти события и не понимает, не может понимать, что происходит. В терапии устанавливается связь между событием и тем, что происходит вслед за ним в жизни пациента. Одна из важных задач терапевта — показать ему эту связь, — резюмирует наша коллега. — Иногда травмы так и остаются травмами, но их интенсивность снижается, потому что в анализе у непереработанного опыта появился смысл. Задача анализа и психоаналитической терапии — не в полной проработке травмы пациента, а в том, чтобы в момент столкновения с новой подобной проблемой пациент не ушел в сильнейший регресс».
____________________________
Полностью статью Евгении Аксёновой «Влияние непроделанного горя и меланхолия при ранней потере близкого и значимого человека» вы можете прочитать в нашем «Журнале клинического и прикладного психоанализа».
