Почему мы так жестоки к своему телу
Парадоксально, но в клинической практике истории, связанные с телом, питанием или весом, почти всегда начинаются одинаково… одинаково жестоко. В таких запросах мы слышим эти категоричные утверждения: «Я запустил себя», «Я ленивый», «Я выгляжу ужасно», «Со мной всё не так», «Мне надо наконец-то взять себя в руки»…
Удивительно и то, что эти слова звучат не как чье‑то мнение, а как очевидная правда о себе. Человек произносит их так спокойно и уверенно, как будто констатирует факт, в котором ни капли не сомневается.
Но аналитическая работа довольно быстро показывает один момент: этот голос редко принадлежит самому человеку. Чаще всего это голоса, которые когда‑то были услышаны извне и со временем стали внутренним. В новом выпуске рубрики «Голодные игры» с нашим постоянным автором, психоаналитическим терапевтом и консультантом по коррекции пищевого поведения Полиной Левиной, говорим о том, почему наше желание изменить в себе что-то растет из источника нелюбви к себе. И размышляем — а можно ли это изменить?
Держать это тело в узде
С психоаналитической точки зрения в цепочке «мое тело плохое — его надо исправить» можно говорить о формировании жесткого суперэго вокруг темы тела и контроля. Суперэго в норме выполняет регулирующую функцию: оно помогает человеку ориентироваться в нормах, правилах, учитывать других людей и строить социальную жизнь. Но в некоторых случаях этот «агент контроля» начинает работать иначе — как преследующая инстанция. И тогда тело оказывается под постоянным надзором. Его оценивают, сравнивают, дисциплинируют. Любое отклонение от внутреннего идеала переживается как личный провал. Вместо отношения заботы и внимания к состоянию возникает чувство контроля. Человек начинает обращаться с телом как с проблемным объектом, который нужно привести в порядок.
Любопытно, что, казалось бы, в легкой комедии «Дневник Бриджит Джонс» героиня постоянно записывает в дневник свой вес и количество выкуренных сигарет. Но важно не само перечисление. Важно, что тело здесь существует не как переживаемый изнутри опыт, а как объект учета и оценки. Оно постоянно измеряется и соотносится с неким идеалом, которого Бриджит, как ей кажется, должна достигнуть, чтобы быть желанной и любимой. И мы видим, как ее отношение к телу пронизано постоянным ощущением несоответствия. На протяжении всех частей фильма она смотрит на себя не изнутри, а как будто глазами предполагаемых наблюдателей — мужчин, мамы, друзей.
Откуда берется этот внутренний голос
С аналитической точки зрения, отношения человека с телом формируются в период ранних отношений с матерью или другим первичным объектом. Именно в этом пространстве ребенок впервые сталкивается с тем, что его телесность может быть принята и отражена в благоприятной среде. Или же может стать объектом оценки и критики — в более противоречивом пространстве.
Питание в это время тоже не может рассматриваться исключительно как физиологический акт. Оно всегда часть особых отношений и включает большое количество материнских эмоций: внимание, тревогу, контроль, удовольствие, отвращение. То, как мама относится к телу ребенка, его аппетиту, весу или внешности постепенно формирует внутреннее отношение человека к собственному телу.
Например, материнская тревога может выражаться в комментариях: «Ты слишком мало ешь!», «Ты доел?», «Мне кажется, кто-то много ест!», «Тебе нужно себя контролировать». Иногда эти реплики звучат как забота, иногда как шутки, но в психике ребенка они постепенно формируют особое отношение к телу — как к объекту, который нужно регулировать. Именно в этот момент ребенок начинает воспринимать тело как проблему, которая требует постоянного внимания — и в этом месте формируется фиксация.
Этот механизм хорошо иллюстрирует фильм Даррена Аронофски «Черный лебедь». Героиня Натали Портман живет в режиме постоянного самонаблюдения и самодисциплины, где тело должно соответствовать идеалу. При этом источник этого давления постепенно обнаруживается во внутреннем продолжении материнского контроля. Мать в фильме буквально и символически присутствует в психическом пространстве героини как наблюдающая и оценивающая фигура.
Тело как место взгляда другого
Часто в работе с пациентами, которые пытаются наладить питание, открывается одна интересная деталь. Они почти не могут определить, когда они голодны, а когда сыты. Когда мы начинаем разбирать их историю, постепенно становится видно, что в какой‑то период взросления и роста вокруг темы еды и тела было слишком много внешних голосов — комментариев о том, сколько нужно есть, когда нужно остановиться, «достаточно ли» или «уже слишком».
В определенный момент система саморегуляции начинает смещаться. Человек перестает слышать собственные телесные сигналы и начинает ориентироваться на внешнее мнение. Когда остановиться? Когда организм насытился — или когда, по мнению мамы, «уже хватит»?
Постепенно человек привыкает смотреть на себя глазами другого. Он всё меньше доверяет внутренним ощущениям и всё больше опирается на внешний взгляд. Тело перестает переживаться изнутри и начинает восприниматься как объект оценки. Если ранний взгляд был принимающим и достаточно доброжелательным, тело может переживаться изнутри — через ощущения, удовольствие, движение, силу, усталость. Но если этот взгляд был преимущественно оценивающим, тело постепенно превращается в объект наблюдения.
Тогда человек не столько чувствует свое тело, сколько постоянно смотрит на него. Именно поэтому фразы вроде «я себя запустил» часто описывают не столько телесное переживание, сколько переживание того, как человек может выглядеть в глазах другого.
Тело, я не слышу тебя
В клинической работе это становится очень заметным. Человек может подробно рассказывать о том, как он выглядит со стороны: какой у него живот, лицо, осанка, одежда. Он может довольно точно описывать свое отражение в зеркале. Но если задать другой вопрос — как его тело ощущается изнутри — часто возникает пауза. Потому что контакт с телесным опытом оказывается слабее, чем контакт с внутренним наблюдателем.
Этот механизм хорошо иллюстрирует сцена из фильма «Дьявол носит Prada». Героиня Энн Хэтэуэй отказывается от десерта, говоря, что сидит на диете. В ответ ее коллега спокойно произносит: «Я ничего не ем. А когда чувствую, что вот‑вот упаду — съедаю кусочек сыра». В этой короткой сцене хорошо видно, как тело оказывается полностью подчинено внешнему взгляду и идеалу, которому нужно соответствовать. Питание перестает быть ответом на потребности организма и превращается в инструмент соответствия.
Тело нужно контролировать, усмирять, удерживать в строгих границах — потому что такова цена принадлежности к миру, где ценится определенный образ.
«Как тебе не стыдно?»
Поэтому многие попытки «заняться телом» начинаются вовсе не из любви к нему. Человек идет в спортзал не потому, что хочет почувствовать силу, гибкость или движение. Он идет туда, чтобы перестать испытывать стыд.
Он меняет питание не из интереса к собственному самочувствию или здоровью, а потому что пытается соответствовать некоторому внутреннему требованию. Внутри словно постоянно присутствует наблюдатель, который оценивает, достаточно ли человек старается, достаточно ли он дисциплинирован, достаточно ли он соответствует. И тогда тело перестает быть частью живого опыта.
Есть еще один психоаналитический механизм, который помогает понять, почему изменения часто начинаются с самокритики. Это феномен стыда как регулятора поведения.
В раннем развитии ребенок сначала действует из желания и удовольствия. Он ест, двигается, исследует мир — не оценивая себя. Но по мере взросления появляется социальная реальность: нормы, сравнения, ожидания. И постепенно психика усваивает важное правило: чтобы оставаться принятым, нужно соответствовать.
Когда человек чувствует, что он не соответствует, возникает стыд. Стыд — очень тяжелое чувство, но у него есть важная функция: он заставляет психику изменять поведение, чтобы вернуть ощущение принадлежности и принятия. Именно поэтому фраза «я отвратительно выгляжу, надо что‑то делать» воздействует на первом этапе сильнее, чем «я люблю себя и хочу заботиться о себе».
Любовь к себе — это зрелое состояние психики. Оно требует внутренней устойчивости, честности с самим собой и переживания опыта принятия и контейнирования. А у многих людей этот опыт в детстве был ограничен или противоречив, при этом опыт критики и сравнения есть почти у всех. Поэтому внутренний сценарий изменений часто выглядит так: сначала появляется самообвинение, потом попытка исправить себя, и только после нескольких разочарований в короткой эффективности этой схемы, позднее может сформироваться более бережное отношение к себе.
В практике мы отмечаем один парадокс: люди могут годами менять тело из ненависти к себе, но по‑настоящему устойчивые изменения, как правило, начинаются тогда, когда появляется другая мотивация — забота.
«Я долго пытался себя исправить и постепенно научился делать по‑другому»
Аналитическая работа может постепенно менять это отношение. Она возвращает возможность другого контакта с телом. Во время аналитической психотерапии специалист помогает пациенту научиться вновь обращать внимание на собственные ощущения. Иногда это начинается с очень простых вопросов: «А как вы это чувствуете?», «Где это в теле?», «На что это похоже?».
И так, шаг за шагом, постепенно человек начинает заново знакомиться со своим телесным опытом. Важно, что изменения здесь происходят не только за счет этих диалогов.
Существенную роль играет сама аналитическая ситуация. В течение этих 50-ти минут человек оказывается в пространстве, где внимание направлено не на то, сколько он весит и как часто ест углеводы. В центре внимания оказывается его собственный опыт — то, что он чувствует, переживает, о чем думает. И всему этому в кабинете есть место. Этого не может быть слишком много или слишком мало. Это просто важно. Для него и того, кто рядом с ним.
