Почему стереотип «худой = красивый» продолжает жить в нас
Мы стараемся изо всех сил: работаем над собой, читаем книги, ходим на тренинги и терапию, пытаемся полюбить себя такими, какие мы есть. Но вот эта идея о том, что красота непременно связана с худобой, почему-то никак не отпускает. И как бы мы ни были успешны, талантливы, самодостаточны, этот предательский голос всё равно шепчет: «А вот здесь ты был стройнее!», «Ты выглядишь отлично, но похудеть бы!», «Ммм, а вот на этой фотографии на себя лучше не смотреть». И самое сложное — это противостоять миру медиа: он снова и снова убеждает нас, что только размер XS — это красиво.
Но дело вовсе не в моде или здравом смысле. Всё гораздо глубже: наша фиксация на похудении — это целый клубок скрытых убеждений, завязанных на нашем детстве, культуре и внутренних конфликтах. В новом выпуске рубрики «Голодные игры» размышляем об этом феномене с ее автором, психоаналитическим психо терапевтом Полиной Левиной.
Спрятаться в «тонком теле»
С момента рождения мы учимся видеть себя через взгляд значимого другого — матери, семьи, общества. Там, в нашем довербальном периоде, уже формируется идеал‑Я: образ целостности и желаемости. Если в этом зеркале ценность связывается с контролем, управляемостью и «беспроблемностью» тела, то худоба оказывается символом соответствия идеалу.
Дональд Винникотт писал, что отсутствие достаточного принятия в раннем возрасте порождает у человека стремление соответствовать внешним ожиданиям. И тогда формируется его ложное Я, которое «стремится» угодить среде, тело становится полем доказательства «правильности».
Если первичный объект был непостоянным или непоследовательным в выражении своих реакций на наши проявления, то желание быть худым может быть способом выжить в состоянии эмоциональной неопределенности. Часто в кабинетах пациенты говорят о своем восприятии тела такую фразу: «Я думала: пусть вокруг — полная ерунда и неразбериха, но зато я — худая!». И на их языке это означало «я не могу понять и объяснить, что со мной происходит, но формально я “в порядке”». Как будто худое тело становилось убежищем от чего-то, с чем не хотелось встречаться.
Возникает вопрос и о том, откуда столько агрессии, которая направлена на тело. Согласно теории Мелани Кляйн, ребенок разделяет мир на «хорошее» и «плохое» — это его принцип защиты, так он проецирует нежелательные аспекты наружу. И с этой точки зрения тело, условно говоря, крупнее того, которое кажется худым, может бессознательно восприниматься как «опасное» или «требовательное». Тогда как худое — как «безопасное», «непроблемное», менее «греховное» и даже менее «пугающее». Основной страх людей, когда их вес начинает расти, звучит так: «Я боюсь, что я не смогу остановить этот процесс. А если я буду становиться еще больше, и ничего не смогу с этим сделать»?
В фрейдистском ключе тело — поле влечений и ценностей. Эрос наполняет наше тело и психику желаниями, но жесткое суперЭго оценивает эти импульсы. В условиях, где контроль и дисциплина ценятся как добродетели, стройность приравнивается к проявлению высокого уровня самоконтроля и той самой «правильности». Худоба символически связывается с идеей «я управляю своим телом — значит, управляю своими желаниями», поэтому она становится такой убедительной и привлекательной.
Всё бы ничего, но тебе бы похудеть…
Когда мы выходим во взрослый жестокий мир, то он нас не щадит. Уже в садике дети с трудом и агрессией воспринимают ровесников с весом выше среднего. Постепенно социальные нормы, культ дисциплины инкорпорируются и превращаются в тот внутренний голос, который требует всегда быть «в форме». И так самоконтроль переходит в императив: успешность равна «укрощению» тела, которое всегда стремится вырваться из-под контроля. Худоба становится синонимом эстетической, психологической и экономической ценности.
Более того, тонкое тело часто сексуализируется: оно кажется более молодым, более легким и менее связанным с репродуктивными функциями. Парадоксально, но так оно становится «желанным» в патриархальном представлении. Страх зрелости и амбивалентность по отношению к материнской роли могут бессознательно подпитывать стремление к «недозрелому» типу тела.
В дополнение скажем о том, что психоаналитик Джойс МакДугалл рассматривает тело как накопление культурных и телесных сценариев — по ее мнению, «театр тела» — это место, где прошлые смыслы, стыд и символы материализуются в симптомах. Идеал тонкости вплетен в исторический пласт значений: наше тело хранит смыслы поколений и воспроизводит их независимо от рациональных убеждений.
Наконец, культура потребления и образов: медиа и реклама работают на символическом уровне, формируют идеал через повторы. Мы смотрим рилсы и шорты с худеющими людьми, которые открыто отмечают свои изменения веса — и этот идеал становится частью нашего бессознательного. Психологическая сила таких повторений заключается в том, что они встраиваются в наши внутренние механизмы — мы живем среди людей, и да, нам важно быть принятыми. Всё это не просто убеждения — это сети защит, проекций и идентификаций, которые трудно сдвинуть силой воли.
А где наш путь к телесной свободе?
Последствия этого стереотипа глубоки: стыд, хроническая неудовлетворенность телом, расстройства пищевого поведения, постоянное ощущение «я наблюдаю за собой» и потеря удовольствия от спонтанности жизни. Психоаналитически это часто проявляется как конфликт между Желанием (того, чего нам действительно хочется) и Запретом (того, чего требует внутренний надзор). В жизни это может усилиться от любого внешнего фактора: человек встречает партнера, врача, тренера — одним словом, того, чей голос включит у него внутри повторение раннего сценария оценки и наказания.
Как работать с этим на глубинном уровне? В психоаналитической терапии мы можем идти по нескольким векторам. Например, двигаться через анализ того, как идеал тела проявляется на сессиях. Мы будем размышлять вместе с пациентом о том, какие ранние связи и страхи его поддерживают, будем исследовать, где же проходят границы между понятием «моё тело» и навязанными смыслами.
Работа с переносом поможет нам понять, кого пациент видит в терапевте: отца, мать, критика, учителя. Нашей целью будет создание пространства, где тело может чувствовать, а человек — выражать свои потребности без необходимости постоянно внешне чему-то соответствовать. Обычно такие изменения начинают происходить в микропроявлениях: пациент вдруг перестает держать тело натянутым, как струна, или может позволить себе занять не только краешек стула, а чуть больше. Тогда он нам как будто бессознательно говорит: «Я сам пока в это не верю, но телесно могу предположить, что даже если я стану больше, то мне найдется место в этом мире».
Вернуть себе право на противоречия
Самая долгая и глубинная работа обычно случается с тем самым контролирующим суперЭго. Порой через боль и слезы нам приходится распознавать эти внутренние приказы «должна/не должна» и шаг за шагом учиться заменять их на заботу и расставленные границы. А вместо разделения мира на «худое = хорошо», терапия помогает нам вернуть себе свое собственное тело, иногда требующее, иногда чрезмерное, а иногда и очень отдающее, спонтанное, чувственное.
Удивительно, но такая долгая и кропотливая практика отсеивания своего и чужого, в итоге, помогает нам развить и критическую медийную грамотность. Да, неожиданным результатом психотерапии становится не только более спокойное восприятие собственных фото и видео, но и понимание, как визуальные идеалы создаются в социальном пространстве.
Путь освобождения — не линейный отказ от идеала, а постепенное расширение внутреннего психического пространства. Когда это пространство внутри становится более принимающим, то оно способно вместить и множество различных образов себя. Это тот трепетный момент, когда человек понимает, что он может быть любым: чувствующим, голодным, жаждущим, сытым, меняющимся внешне. Он может позволить себе противоречие, он может вернуть телу право быть живым — с его потребностями, слабостями и собственной историей. И даже вернуть себе право кому-то не нравиться, но при этом нравиться себе.
