• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Пластичная модель

Отечественные записки. 2003. № 3. 7 июля

По прошествии десяти лет экономических реформ можно говорить о формировании специфической «российской модели» рынка труда. К сожалению, ее ключевые особенности не до конца осознаны даже экспертами, не говоря уже о политиках или общественном мнении. Общая картина обычно теряется за обсуждением многочисленных парадоксов и «нестандартных» механизмов приспособления. Российский рынок труда воспринимается скорее как нагромождение аномалий, чем как целостная и по-своему внутренне стройная система. Опыт, однако, свидетельствует, что он не ведет себя хаотически, а подчиняется вполне определенной логике, вытекающей из особенностей сложившейся модели.

По прошествии десяти лет экономических реформ можно говорить о формировании специфической «российской модели» рынка труда. К сожалению, ее ключевые особенности не до конца осознаны даже экспертами, не говоря уже о политиках или общественном мнении. Общая картина обычно теряется за обсуждением многочисленных парадоксов и «нестандартных» механизмов приспособления. Российский рынок труда воспринимается скорее как нагромождение аномалий, чем как целостная и по-своему внутренне стройная система. Опыт, однако, свидетельствует, что он не ведет себя хаотически, а подчиняется вполне определенной логике, вытекающей из особенностей сложившейся модели.
В зарубежных исследованиях тезис о существовании двух альтернативных моделей «переходного» рынка труда можно считать общепринятым. Ареал распространения первой — страны Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), ареал распространения второй — Россия и другие республики бывшего СССР. К сожалению, отечественные исследователи, как правило, проходят мимо этого вывода. В результате даже такая проблема, как реформирование трудового законодательства, чаще всего обсуждается в отрыве от реального функционирования российского рынка труда, без увязки с отличительными особенностями той модели, которая сформировалась в «шоковые» 90-е годы.
Эволюция трудовых отношений в странах ЦВЕ в общем и целом соответствовала исходным ожиданиям, сопровождавшим старт рыночных реформ. Все они с известными вариациями воспроизводили тот тип рынка труда, который хорошо известен из опыта ведущих стран Западной Европы (Бельгии, Германии, Испании, Франции, Швеции и др.). Это рынок с высокой степенью защиты занятости, сложными механизмами заключения коллективных договоров, значительной сегментацией рабочей силы и устойчивой долговременной безработицей1.
Первоначально ничто не предвещало, что развитие российского рынка труда пойдет по иному сценарию и что его итогом станет формирование специфической модели, во многом отличной от той, что утвердилась в странах ЦВЕ. Россия вслед за другими реформируемыми экономиками включилась в «импортирование» стандартного набора институтов, действующих в данной сфере: был введен законодательный минимум заработной платы, создана система страхования по безработице, легализована забастовочная деятельность, сформирована сложная многоступенчатая система коллективных переговоров, установлены налоги на фонд оплаты труда, внедрена политика налогового ограничения доходов, предпринимались попытки индексации заработной платы и т. д.
____________________________________________________
1 Подробный анализ эволюции рынков труда в странах Центральной и Восточной Европы см.: Boeri Т., Burda M. С. and Kotto J. Mediating the Transition: Labour Markets in Central and Eastern Europe. N.Y.: Centre for Economic Policy Research, 1998.

В этих шагах, подчеркнем, не было ничего «нестандартного». Отсюда — вполне закономерные ожидания, что в России рынок труда будет «работать» примерно так же, как рынки труда в других постсоциалистических странах, раньше нее вступивших на путь реформ. Правда, с учетом большей глубины трансформационного кризиса можно было предполагать, что масштаб и острота проблем окажутся иными: «сброс» предприятиями рабочей силы — активнее, безработица — выше, трудовые конфликты — многочисленнее, инфляционное давление со стороны издержек на рабочую силу — сильнее и т. д. К тому же, обретя дополнительные «ребра жесткости» в виде вновь введенных институтов, российский рынок труда сохранил немалое число законодательных норм и ограничений, действовавших при прежней системе. Неудивительно, что первые пореформенные годы прошли под знаком скорой катастрофы, которая, как представлялось большинству наблюдателей, неминуемо должна была разразиться в сфере занятости российской экономики.

Портрет первый — фактический
Однако этим катастрофическим прогнозам так и не суждено было сбыться. Как же в действительности повел себя российский рынок труда в условиях переходного кризиса? Попытаемся дать его схематический портрет2.
1. Занятость в российской экономике оказалась на удивление устойчивой и не слишком чувствительной к шокам переходного процесса. За весь пореформенный период ее падение составило 12-14 процентов и было явно непропорционально масштабам сокращения ВВП, которое, по официальным оценкам, достигало 40 процентов (в нижней точке кризиса). В большинстве стран ЦВЕ картина была иной: между темпами сокращения занятости и темпами экономического спада поддерживался примерный паритет.
2. Во всех странах ЦВЕ старт рыночных реформ ознаменовался взлетом открытой безработицы. Практически везде она быстро преодолела десятипроцентную отметку, а в ряде случаев (Болгария, Польша, Словакия) превысила 15-20 процентов. Ситуация стабилизировалась к середине 90-х годов, когда большинству стран ЦВЕ удалось преодолеть переходный кризис. В России рост безработицы был медленным и постепенным, и лишь на шестом году рыночных реформ она перешагнула десятипроцентный рубеж, достигнув того уровня, который установился в большинстве других постсоциалистических стран уже после того, как там возобновился экономический рост3. Но стоило российской экономике вступить в фазу оживления, как показатели безработицы стремительно пошли вниз, уменьшившись в два раза, — с максимальной отметки 14,6 процента, зафиксированной в начале 1999 года, до 7,1 процента в середине 2002 года. Таких темпов сокращения безработицы не знала ни одна другая переходная экономика.
________________________________
2 Более подробный анализ см. в: Gimpelson V. and Lippoldt D. The Russian Labour Market: Between Transition and Turmoil. Lanham: Rowman & Littlefield, 2001; Капелюшников Р. Российский рынок труда: адаптация без реструктуризации. М.: Высшая школа экономики, 2001.
3 В данном случае мы намеренно ограничиваемся только оценками общей безработицы, которая измеряется на основе выборочных обследований рабочей силы в соответствии с критериями Международной организации труда. Что касается регистрируемой безработицы, то на протяжении всех 90-х годов она поддерживалась на поразительно низком уровне и составляла менее двух процентов. Таким достижением не может похвастаться ни одна другая переходная экономика. Однако анализ причин расхождения между показателями обшей и регистрируемой безработицы выходит за рамки настоящей работы.


3. Необычная черта российского рынка труда — резкое сокращение продолжительности рабочего времени. На протяжении первой половины 90-х годов среднее количество рабочих дней, отработанных рабочими в промышленности, сократилось почти на целый месяц. Такого не было ни в одной из стран Центральной и Восточной Европы. И хотя со второй половины 90-х годов продолжительность труда в российской экономике начала постепенно увеличиваться, она до сих пор не вернулась к своим исходным значениям.
Не менее важно, что в показателях рабочего времени прослеживалась сильная дифференциация. Отклонения от стандартной продолжительности рабочей недели, причем не только в меньшую, но и в большую сторону, встречались повсеместно. Так, около 15 процентов всех занятых трудились дольше стандартных 40 часов в неделю. Можно утверждать, что с точки зрения изменений в продолжительности рабочего времени российский рынок труда демонстрировал нетипично высокую эластичность.
4. По официальным данным, снижение реальной оплаты труда в России за период 1991—2000 годов составило около 60 процентов. Однако другие переходные экономики также испытали значительное падение трудовых доходов населения. Хотя в большинстве из них оно оказалось менее внушительным, чем в России (как правило, в пределах 30—35 процентов), в некоторых случаях его масштабы были сопоставимы с российскими. Например, в Болгарии реальная заработная плата сократилась по сравнению с дореформенным периодом более чем вдвое.
Специфика российского опыта проступает ярче, если перейти от динамики «потребительской» (дефлированной, т. е. пересчитанной из номинальной в реальную, по индексу потребительских цен) к динамике «производственной» (дефлированной по индексу цен производства) заработной платы, от величины которой в конечном счете и зависит спрос на труд. Практически во всех странах ЦВЕ реальная «производственная» заработная плата увеличилась по сравнению с дореформенным уровнем, причем в некоторых из них весьма ощутимо — на 20-30 процентов. Постепенное удорожание рабочей силы не могло не подрывать спрос на нее, способствуя консервации устойчиво высокой безработицы.
В то же время в российской экономике на протяжении большей части 90-х годов цены производства росли быстрее потребительских цен, и, следовательно, с точки зрения работодателей падение реальной заработной платы было даже глубже, чем с точки зрения работников. В противоположность странам ЦВЕ, в России «производственная» реальная заработная плата не обнаруживала тенденции к возвращению на дореформенный уровень: сокращение цены труда для производителей имело устойчивый характер. Прогрессирующее удешевление рабочей силы позволяло поддерживать спрос на нее на более высокой отметке, предотвращая тем самым резкий всплеск открытой безработицы.
5. Во всех бывших социалистических странах смена экономического режима была сопряжена с усилением неравенства в распределении трудовых доходов. Однако в странах ЦВЕ оно так и осталось достаточно умеренным. В России же углубление дифференциации в заработках было исключительно резким: если в 1991 году значение коэффициента Джини (интегральный показатель неравенства в распределении доходов, изменяющийся в интервале от 0 — полное равенство до 1 — абсолютное неравенство, все доходы достаются одному человеку) равнялось 0,32, то к концу 90-х годов — уже 0,45. В настоящее время по этому показателю Россия в полтора-два раза «опережает» страны ЦВЕ. Отсюда следует, что в российской экономике не только средний уровень оплаты труда, но и структура относительных ставок заработной платы была чрезвычайно подвижной и гибкой.
6. На протяжении всего переходного периода в российской экономике происходил интенсивный оборот рабочей силы. По темпам движения рабочей силы Россия заметно превосходила подавляющее большинство стран ЦВЕ, причем достигалось это не только и не столько за счет большей активности выбытий, сколько за счет большей активности приемов на работу. Применительно к условиям глубокого экономического кризиса это выглядит весьма неожиданно. В других переходных экономиках интенсивность найма с началом рыночных реформ, как правило, резко снижалась. В России же найм продолжал поддерживаться на устойчиво высокой отметке.
Другая, не менее парадоксальная черта, — доминирование добровольных увольнений. В странах ЦВЕ основная часть выбытий приходилась на вынужденные увольнения. На российском рынке труда увольнения по инициативе работодателей так и не получили заметного распространения. Преобладали увольнения по собственному желанию, достигавшие 65—74 процентов от общего числа выбывших.
7. «Визитной карточкой» российского рынка труда стали разнообразные «нестандартные» способы адаптации — работа в режиме неполного рабочего времени и вынужденные административные отпуска, вторичная занятость и занятость в неформальном секторе, задержки заработной платы и теневая оплата труда. Эти приспособительные механизмы были спонтанно выработаны самими рыночными агентами, с тем чтобы оперативно реагировать на неожиданные изменения экономической и институциональной среды. Ни в одной из других переходных экономик размах и разнообразие этих механизмов не были столь значительными, концентрация столь плотной, а укорененность столь глубокой, как в России. В результате с определенного момента такие способы адаптации стали восприниматься как повседневная рутина, как общепринятая практика, как норма трудовых отношений.
Все эти «нестандартные» механизмы объединяла одна важная общая черта — неформальный или полуформальный характер. Обычно они действовали либо в обход законов и других формальных ограничений, либо вопреки им и вели к персонификации отношений между работниками и работодателями, вследствие чего явные трудовые контракты уступали место неявным.
8. Учитывая те потрясения, которые пришлось пережить российской экономике в 90-е годы, естественно было бы ожидать волны острых и затяжных трудовых конфликтов. Но, как ни странно, забастовочная активность поддерживалась на относительно невысокой отметке. В первой половине 90-х годов в расчете на одну тысячу занятых терялось от трех до 25 рабочих дней, во второй половине число потерянных рабочих дней увеличилось до 45-84, но к концу десятилетия вновь упало до трех дней. По международным стандартам это достаточно умеренный уровень.
Таким образом, реальное функционирование российского рынка труда характеризовалось относительно небольшими потерями в занятости и умеренной безработицей; гибким рабочим временем и сверх гибкой заработной платой; интенсивным оборотом рабочей силы и повсеместным распространением «нестандартных» форм трудовых отношений; наконец, невысокой забастовочной активностью. В результате он оказался хорошо приспособлен к тому, чтобы амортизировать многочисленные негативные шоки, которыми сопровождался процесс системной трансформации. Приспособление к ним осуществлялось, прежде всего, за счет изменения цены труда и его продолжительности и лишь в весьма ограниченной степени — за счет изменений в занятости. В свое время это дало основание Ричарду Лэйарду охарактеризовать российскую модель рынка труда как «мечту любого экономиста-неоклассика»4.
_____________________________________
4 Layard R. and RichterA. Labour Market Adjustment — the Russian \№iy, 1994 (draft).

Портрет второй — официальный
А теперь от «фактического» портрета российского рынка труда обратимся к его «официальному» портрету. Представим, что через сто лет некоему будущему специалисту по экономической истории предстоит написать исследование на тему «Российский рынок труда в конце XX века». Предположим также, что в силу каких-то причин от интересующего его периода не сохранилось никаких статистических данных или научных публикаций. Вся имеющаяся в его распоряжении информация ограничивается «старым» КЗОТом (действовавшим до начала 2002 года) и другими законодательными актами вроде законов о занятости, профсоюзах, коллективных договорах и т. д. И вот по этим «официальным» материалам он должен реконструировать, как же в условиях переходной экономики работал российский рынок труда. Скорее всего, его реконструкция имела бы очень мало общего с той реальной картиной, которая была нарисована выше.
а) Прежде всего наш историк предположил бы, что российская экономика должна была страдать от устойчиво высокой безработицы. Действительно, с формальной точки зрения введенная в России система поддержки безработных являлась не менее, а в чем-то более щедрой, чем аналогичные системы, принятые в странах ЦВЕ. Если исходить из установленного законодательством процентного отношения пособий к заработной плате по последнему месту работы безработного, то по данному показателю Россия не уступала другим реформируемым экономикам или даже их превосходила. Что касается продолжительности выплат, то в России она была до недавнего времени единой для всех безработных и равнялась 12 месяцам. В странах ЦВЕ максимальная продолжительность выплат была обычно короче и, кроме того, условия получения пособия сильно дифференцировались для различных категорий безработных. В России статус безработного с правом на получение пособий предоставлялся практически всем обращавшимся в государственные службы занятости, если они не имели работы. При столь мощных стимулах к регистрации высокая открытая безработица должна была бы представляться неизбежной, особенно — в условиях глубокого экономического кризиса.
б) Будущему исследователю не оставалось бы ничего другого, как заключить, что в российских условиях в динамике как реальной, так и номинальной оплаты труда присутствовал сильный элемент инерции. Официально в России действует сложная система переплетающихся коллективных трудовых договоров. Переговорный процесс захватывает не только отдельные предприятия, но также целые отрасли и регионы. Венчает конструкцию Генеральное тарифное соглашение, вырабатываемое и заключаемое в рамках Трехсторонней комиссии. Условия, закладываемые в коллективные соглашения разного уровня, способны резко ограничивать свободу маневра работодателей. Кроме того, законодательство наделяет профсоюзы настолько обширными прерогативами, что у них, казалось бы, есть полная возможность диктовать свою волю и проводить любые требования о повышении заработной платы и улучшении условий труда. В подобных условиях трудно ожидать от заработной платы сколько-нибудь заметной гибкости.
в) Российское законодательство предоставляет различным категориям работников множество льгот и гарантий, финансирование которых возлагается на работодателей. Оно предусматривает очень высокую степень защищенности групп со слабыми конкурентными позициями на рынке труда. Отсюда наш историк мог бы сделать вполне логичный вывод, что в переходной экономике России были сильны «солидаристские» установки, что дифференциация в оплате и условиях труда была очень незначительной и что, возможно, в ней существовала даже опасность излишнего сжатия различий в заработной плате.
г) Он решил бы также, что продолжительность рабочего времени в российской экономике была строго унифицированной. Согласно российскому законодательству работать сверхурочно разрешено лишь отдельным категориям занятых, но и они имеют право не более чем на 120 дополнительных рабочих часов в год. К этому добавляются жесткие ограничения на заключение трудовых контрактов с неполным рабочим временем.
д) У него не возникло бы ни малейших сомнений, что российская переходная экономика отличалась низким оборотом рабочей силы из-за весьма серьезных издержек, связанных с регулированием численности персонала предприятий. Так, в случае увольнения работника по сокращению штатов работодатель обязан выплачивать выходное пособие, размеры которого варьируются от одного до трех месячных заработков. Не денежные издержки, сопутствующие вынужденным увольнениям, также достаточно весомы. О предстоящем увольнении работодатель должен сообщить работнику не менее чем за два месяца. Затем не менее чем за два месяца он обязан направить информацию о намечаемом высвобождении в государственные органы занятости, а если оно предполагается массовым, то не менее чем за три месяца поставить в известность профсоюзную организацию. Но самое главное, что до недавнего времени сокращения штатов не могли производиться без согласия профсоюзов. Действовавший закон наделял их фактически правом вето.
е) И, наконец, приняв во внимание те разнообразные права и привилегии, которыми законодательно наделены профсоюзы, будущий историк пребывал бы в полной уверенности, что российской экономике был присущ достаточно высокий уровень забастовочной активности.
В итоге проанализировав все доступные ему свидетельства, он пришел бы к заключению, что российский рынок труда мало отличался от рынков труда других постсоциалистических экономик, а если и отличался, то, скорее всего, в сторону большей неповоротливости и инерционности.
Сравнение этих картин — реальной и нормативной — приводит к достаточно очевидному выводу: подвижность российского рынка труда достигалась не благодаря гибкости существующего трудового законодательства и заключавшихся контрактов, а вопреки им. Пожалуй, самый наглядный пример — задержки заработной платы. Феномен невыплат наглядно показывает, что пластичность российского рынка труда обеспечивалась не содержанием норм трудового права (которые в действительности были и остаются жесткими и чрезвычайно обременительными), а слабостью контроля за их соблюдением.
С институциональной точки зрения своеобразие российского рынка труда заключается в слабости дисциплинирующих и правоприменительных механизмов, призванных обеспечивать исполнение законов и контрактов. Помимо судебной системы, это могут быть надзорные органы исполнительной власти (наподобие Рострудинспекции); профсоюзы, заключающие коллективные договоры и следящие за их выполнением; привлечение работников или их представителей к участию в руководящих органах компаний; протестная активность; репутационные механизмы (когда предпринимателям с «плохой» репутацией становится трудно находить работников и партнеров по сделкам). Наконец, еще одно, последнее средство, имеющееся в распоряжении работников, — это «голосование ногами», когда ответом на систематические нарушения законов и контрактов оказывается уход с предприятия.
В пореформенной России все эти механизмы действовали поразительно неэффективно. Законодательные предписания и контрактные обязательства успешно обходились или вообще открыто игнорировались без опасений, что за этим могут последовать серьезные санкции. И дело не только в том, что государство не справлялось с функциями гаранта установленных правил и норм. Очень часто оно само выступало их активным нарушителем (не выплачивало заработную плату работникам бюджетного сектора, задерживало выплату пособий по безработице и т. д.). В российских условиях гораздо выгоднее было действовать поверх формальных «правил игры», поскольку издержки, связанные с соблюдением существующего законодательства и действующих контрактов, чрезвычайно обременительны (а в некоторых-случаях находятся на запретительно высоком уровне), в то время как издержки, связанные с нарушением существующего законодательства и действующих контрактов, сравнительно невелики. В результате оказывалось, что действительный институциональный фундамент российского рынка труда составляли не столько законы и контракты, сколько различные неформальные связи и практики.

За и против
Двойственность российской модели рынка труда не позволяет дать ей однозначную нормативную оценку. С одной стороны, необходимо учитывать, какие импульсы исходят от российского трудового законодательства с его многочисленными правовыми и административными ограничениями. С другой стороны, нельзя упускать из вида то воздействие, которое на систему трудовых отношений оказывает слабость правоприменительных и дисциплинирующих механизмов.
Можно выделить несколько главных негативных последствий, которыми чревата чрезмерная зарегулированность рынка труда:
• возлагая на работодателей разнообразные дополнительные обязательства, она повышает стоимость рабочей силы и, следовательно, сокращает на нее спрос. При прочих равных условиях это означает снижение общего уровня занятости и рост безработицы;
• в большинстве случаев «избыточная» защита занятости распространяется не на всю экономику, а охватывает только ее центральное ядро. Результатом становится сегментация рынка труда. Наряду с секторами, вынужденными жить «по правилам», образуются анклавы, в большей или меньшей мере свободные от бремени избыточного регулирования. Те, кому удается устроиться в защищенном секторе («инсайдеры»), выигрывают: они получают более высокую заработную плату, пользуются широким спектром льгот и гарантий, их практически невозможно уволить и т. д. В то же время те, кто заняты в незащищенном секторе, а также безработные («аутсайдеры») проигрывают: их шансы найти «хорошее» рабочее место становятся минимальными. Первичный сектор притягивает работников с сильными конкурентными позициями, чья производительность достаточно высока, чтобы окупать издержки, связанные с использованием рабочей силы. А большинству работников со слабыми конкурентными позициями (молодежь, имеющие недостаточную образовательную подготовку и т. д.) приходится оседать во вторичном секторе. На «хорошие» рабочие места образуются очереди, что ведет к формированию длительной безработицы. Так сверхзащищенность занятости на одних сегментах рынка труда оборачивается ее недостаточной защищенностью на других сегментах;
• крайним проявлением этой тенденции можно считать возникновение обширного неформального сектора, полностью свободного от действия формальных регуляторов. Здесь не признается никаких гарантий занятости, письменные контракты заменяются устными договоренностями, отношения между работниками и работодателями носят по большей части краткосрочный характер, оплата труда производится только наличными, налоги не платятся, споры разрешаются без участия государства и т. д.;
• чрезмерная озабоченность защитой уже существующих рабочих мест способна затруднять создание новых рабочих мест. Крупные фирмы, на которые распространяются все законодательные и административные ограничения, вынуждены проявлять крайнюю осторожность в привлечении дополнительных работников, поскольку в случае ухудшения экономической ситуации от них не удастся быстро и легко освободиться. С другой стороны, успешно работающие небольшие фирмы останавливаются в своем развитии и не идут дальше определенного порога численности, поскольку при его превышении они подпадают под действие жестких регламентирующих норм и сталкиваются со скачкообразным ростом издержек на рабочую силу. Этим же объясняется отказ многих предпринимателей, вовлеченных в неформальную экономическую деятельность, от перехода в формальный сектор.
Однако российский опыт заставляет внести определенные коррективы в общепринятые представления о тех негативных эффектах, которые порождает избыточная защита занятости. Слабость правоприменительных механизмов частично нейтрализовывала жесткость существующего трудового законодательства, смягчая стандартные эффекты, связанные с избыточной защитой занятости. Будь иначе, то тогда буквальное следование всем установленным правилам и нормам могло бы полностью парализовать работу российского рынка труда.
Однако одновременно слабость этих механизмов порождала множество иных, не менее серьезных проблем:
• подрывалось уважение к одному из главных институтов, составляющих фундамент современной сложно организованной экономики, — институту контракта. Систематическое нарушение договорных обязательств стало фактически нормой российского рынка труда;
• без надежно защищенных контрактов становилось невозможным планирование экономической деятельности на длительную перспективу. Происходило резкое сужение временного горизонта принимаемых решений, трудовые отношения приобретали по преимуществу краткосрочный характер. Это подрывало стимулы к инвестициям в специальный человеческий капитал, являющийся одним из главных источников повышения производительности труда;
• значительно возрастала информационная непрозрачность рынка труда. При найме работник заранее не знал, в какой мере станут соблюдаться условия заключенного с ним трудового контракта. В подобных условиях информация о качестве рабочих мест превращалась из «общественного» блага в «частное». Это усиливало общий уровень неопределенности, повышало издержки поиска и замедляло перераспределение рабочей силы из неэффективных секторов экономики в эффективные, многократно увеличивая число проб и ошибок;
• низкий уровень и нестабильность заработной платы заставляли работников диверсифицировать свою трудовую активность, прибегая к дополнительной занятости.Как следствие, терялись преимущества от специализации и разделения труда, которые еще Адам Смит рассматривал в качестве важнейшего условия экономического роста;
• отсутствие действенных санкций, ограничивающих оппортунистическое поведение работодателей, открывало широкое поле для злоупотреблений, перекладывания издержек приспособления на работников и даже прямого обогащения за их счет. Усилия руководителей предприятий начинали направляться на задачи, имевшие мало общего с задачами реструктуризации и повышения эффективности производства;
• замедлялись темпы создания новых рабочих мест, поскольку, действуя в обход формальных «правил игры» (задерживая заработную плату, отправляя работников в административные отпуска без сохранения содержания и т. п.), предприятия получали возможность сохранять старые, неэффективные рабочие места.
Нельзя отрицать, что в пореформенный период российский рынок труда сыграл роль важного амортизатора, существенно смягчив возможные негативные последствия, связанные с избыточной защитой занятости. Он продемонстрировал немалый адаптивный потенциал, позволив избежать многих проблем, с которыми столкнулись страны ЦВЕ. Очевидно, что это стало возможным прежде всего благодаря господству неформальных правил и норм в сфере трудовых отношений.
К сожалению, гораздо хуже российская модель рынка труда оказалась приспособлена к тому, чтобы быть проводником экономического роста. Оборотной стороной ее «пластичности» стали замедленная реструктуризация занятости, недоинвестирование в специальный человеческий капитал, низкий уровень производительности труда. Облегчая краткосрочную адаптацию, эта модель не создавала достаточных предпосылок для долгосрочного реструктурирования экономики.
Общий вектор необходимых перемен сегодня очевиден — это постепенное сближение фактической и нормативной картин функционирования российского рынка труда. Говоря более конкретно, программа реформ должна сочетать шаги по его дерегулированию с мерами по усилению правоприменительных и дисциплинирующих механизмов. Как и в других звеньях экономической системы, успеха здесь можно добиться только двигаясь двумя встречными маршрутами — повышая «цену» за отклонения от требований закона и контрактных установлений, но одновременно делая формальные ограничения более «дешевыми», минимизируя их число и упрощая их содержание. Чем прозрачнее и необременительнее сами правила, тем легче становится следить за их соблюдением и добиваться их выполнения.
В какой мере усилия, предпринимавшиеся государством в последнее время, соответствуют оптимальной стратегии реформирования рынка труда — вопрос открытый. Нельзя, однако, не отметить существования реальной опасности, что реформы трудового законодательства могут пойти по ложному пути — расширения и усложнения сети запретов и ограничений, безостановочного наращивания и ужесточения административного контроля.
Не в последнюю очередь это связано с тем, что в поле зрения многих участников законодательного процесса попадает только нормативный портрет российского рынка труда, но никак не реальный. Как следствие, значительная часть требований и предложений, высказываемых левыми партиями, профсоюзами да и правительственными экспертами, исходит из наивной установки: главное — чтобы все было хорошо на! бумаге, а уж действительность как-нибудь сама о себе позаботится. (Последний пример такого рода — положение об установлении минимального размера оплаты труда на уровне прожиточного минимума, вошедшее в новый Трудовой кодекс.) При этом очень приблизительно осознается, какие возможности открывает и какие ограничения накладывает реально действующая модель российского рынка труда. Дискуссия фактически ведется в безвоздушном пространстве, так что вопрос о возможных реакциях участников трудовых отношений на предлагаемые перемены даже не ставится — как если бы принятие законодательного акта само по себе обеспечивало его выполнение.
Проблема уклонения от требований закона и условий контрактов не лечится «сверхзарегулированностью», на самом деле это симптому одной и той же болезни. Любая попытка втиснуть российский рынок труда в жесткий административный каркас имела бы разрушительные последствия. Она подорвала бы действие выработанных им механизмов краткосрочной адаптации, не создав ни стимулов, ни условий для продуктивной долгосрочной реструктуризации занятости.
Возможность гибкой подстройки должна быть введена в правовое поле, допускаться законом и фиксироваться в трудовых контрактах в явном виде. На смену «гибкости ради выживания» должна прийти «гибкость ради роста».