• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Факторы формирования ценностей и взглядов

Приоритетные направления развития: социология
2016

Цель работы: Изучить страновые и индивидуальные факторы, влияющие на ценности и взгляды россиян и жителей других стран

Используемые методы: Статистический и эконометрический анализ данных международных и всероссийских опросов

Эмпирическая база исследования: Использованы данные трех волн Европейского социального исследования (European Social Survey – 2002, 2008 и 2012), данные четырех волн Международной программы социальных опросов (International Social Survey Programme, 1995, 2003, 2009 и 2013гг.), а также данные всероссийских опросов 2014 и 2015 гг. 

Результаты работы:

1. Показано, что типология ценностей населения группы стран Западной и Северной Европы включает 5 ценностных классов, а группы постсоциалистических стран Восточной Европы – 4 ценностных класса. Эти 4 класса (классы Сильной и Слабой социальной ориентации, а также классы Сильной и Слабой индивидуалистической ориентации) обладают конфигуральной инвариантностью между двумя группами европейских стран, т.е. похожи по содержанию. Отсутствующий в Восточной Европе класс – это класс ценностей Роста, который, как было показано ранее, характерен для стран с более высоким уровнем социально-экономического развития.

Ценностная типология США более компактна и включает всего 3 ценностных класса. Американская типология близка к той, что классифицирует население Западной и Северной Европы, но американские классы более укрупненные, что логично вытекает из большей ценностной гомогенности населения одной страны, в сравнении с населением целой группы стран.

Традиционные формальные критерии указали на отсутствие полной и даже частичной инвариантности ценностных классификаций в двух рассматриваемых группах европейских стран. Мы предложили дополнительные (более мягкие) критерии: корреляции полных профилей ценностных классов в сопоставляемых группах стран, а также значимости эффектов групповой принадлежности на условные вероятности описывающих классы исходных ценностных показателей. Предложенные нами дополнительные критерии привели к признанию полной инвариантности трех ценностных классов в сравниваемых группах стран, а именно ценностных классов Сильной и Слабой социальной ориентации, а также Слабого индивидуалистического класса, тогда как Сильный индивидуалистический класс и по этим критериям не является полностью инвариантным. Сравнение распределений по ценностным классам населения группы стран Западной и Северной Европы с населением группы постсоциалистических стран Восточной Европы выявило примерно одинаковую представленность в этих двух группах ценностных классов Сильной социальной и Слабой индивидуалистической ориентации, а также значительно более высокую представленность класса Слабой социальной ориентации в Восточной Европе (доли класса Сильной индивидуалистической ориентации, в силу отсутствия его полной инвариантности сравнению не подлежали).

Разработка более гибких критериев для определения инвариантности типологий – перспективное направление дальнейших исследований в этой области.

2. Показано, что запросы в отношении ответственности государства по реализации основных направлений социальной политики статистически значимо связаны с оценкой населением реального положения дел по удовлетворению соответствующих социальных потребностей (т.е. с успешностью реализации государством социальных функций), о чем свидетельствуют результаты регрессионного анализа. Эти связи характерны для всех направлений социальной политики и для всех рассматриваемых стран, исключение в одном случае составляет Россия и в другом – группа стран Восточной Европы.

Содержание указанных взаимосвязей для разных направлений социальной политики неодинаково. В отношении трех направлений социальной политики – обеспечения работой каждого, кто хочет работать, обеспечения достойного уровня жизни безработным и обеспечения достойного уровня жизни людям в старости – наблюдаются наиболее ожидаемые взаимосвязи. В этих случаях более высокие запросы адресуются государству со стороны тех респондентов, которые более низко оценивают удовлетворение соответствующих социальных потребностей, а именно: возможности молодежи устроиться на работу после окончания учебы, материальное положение безработных и материальное положение пенсионеров.

В отношении же двух других направлений социальной политики обнаружены указания на криволинейные зависимости. Запросы на обеспечение ухода за детьми работающих родителей и обеспечение квалифицированной медицинской помощью нуждающихся в ней оказываются ниже всего у тех респондентов, которые оценивают уровень удовлетворения соответствующих социальных потребностей как средний. Иными словами, те респонденты, которые считают, что система детских дошкольных учреждений и система здравоохранения средне развиты, предъявляют более низкие запросы государству, чем те, кто оценивает уровень развития этих социальных систем наиболее высоко или наиболее низко. Вывод о криволинейной зависимости носит предварительный характер и подлежит более тщательному исследованию. 

3. Разработан новый, более сложный метод измерения в массовых опросах нормативных взглядов на эвтаназию. В анкете респонденту предлагается двенадцать воображаемых сценариев, которые варьируются по двум основаниям. Одно основание связано с тремя различными состояниями здоровья пациента. В первом случае пациент страдает от боли и ожидает скорой смерти (такой сценарий чаще всего фигурирует в СМИ и общественных дискуссиях об эвтаназии). Во втором случае пациент страдает от боли, но не умирает от своей болезни; в этом случае ускорение смерти значительно снизит продолжительность жизни, и поэтому оправданность эвтаназии выглядит менее убедительной. В третьем случае речь идет о пациенте, который зависим от других. Его жизнь не подвергается угрозе и не сопровождается физической болью, однако он страдает от потери индивидуальной автономии. Другое основание вариации сценариев связано с четырьмя различными видами процедур прерывания жизни (пассивная эвтаназия, непрямая эвтаназия, активная эвтаназия, помощь в самоубийстве). Формулировка всех вопросов четко указывает на то, что описываемый в сценарии больной адресует свою просьбу по ускорению смерти врачу, и респондент должен высказать мнение о том, нужно ли позволить врачу осуществить ту или иную процедуру прерывания жизни пациента.

Опробование этой новой методической процедуры в России и Германии позволило выявить, что общий уровень оценок допустимости эвтаназии у россиян ниже, чем у немцев. При этом в немецкой выборке заметна дифференциация этих оценок в зависимости от состояния пациента, в российской же выборке подобная дифференциация отсутствует. Незначимым в России оказалось и влияние на оценки допустимости эвтаназии различий в формах предоставляемой врачом помощи, в Германии же это влияние носит отчетливый характер: активная эвтаназия, в среднем, оценивается как наименее допустимая, а непрямая эвтаназия рассматривается как наиболее допустимая.

Показано, что религиозность (измеренная по показателю посещения церкви) снижает оценки допустимости эвтаназии в России и Германии. При этом эффект частоты посещения церкви меняется от сценария к сценарию, будучи наиболее сильным для ситуаций, в которых пациенту не грозит неминуемая смерть. Эффекты возраста и пола в тех случаях, когда они являются значимыми, не меняются существенно от сценария к сценарию.

Исследование продемонстрировало эффективность новой, детализированной, но достаточно экономной методики измерения нормативных взглядов на допустимость эвтаназии в двух странах с очень разными системами здравоохранения и ценностями населения. Данная методика легко поддается модификации и может быть эффективно использована в кросс-культурных исследованиях, включающих большее число стран.

4. По результатам многоуровневого регрессионного анализа международного массива данных показано, что на индивидуальном уровне ряд детерминант объективной и субъективной вертикальной мобильности совпадают. Возраст респондента, наличие у него третичного образования, культурные ресурсы родительской семьи усиливают как объективную, так и воспринимаемую восходящую мобильность. Занятость отца в государственном секторе экономики, наоборот, снижает оба вида мобильности. Кроме того, объективная мобильность респондента оказывает значимое позитивное влияние на мобильность субъективно воспринимаемую.

Во влиянии одних и тех же факторов на объективную и субъективную мобильность имеются и отличия. Женщины оценивают свои реальные перемещения ниже, чем мужчины, в то время как субъективная мобильность выше оценивается мужчинами. Наличие семьи у респондента, не влияющее на объективную мобильность, в то же время повышает субъективную оценку мобильности. Занятость респондента в госсекторе позитивно сказывается на объективной мобильности, а на субъективной – позитивно сказывается его самозанятость.

На страновом уровне предикторы объективной и субъективной мобильности различаются. Значимым предиктором объективной вертикальной мобильности является уровень урбанизации: чем урбанизация ниже, тем активнее в стране происходит перемещение населения из сельской местности в города и, соответственно, тем больше шансов у людей на восходящую социальную мобильность. Значимым предиктором субъективной социальной мобильности оказался страновой индекс контроля коррупции, являющийся одним из индикаторов качества государственного управления: чем он выше, тем выше и субъективная мобильность.

На страновом уровне позитивная связь между объективной и субъективной мобильностью имеет место только в странах с высокими показателями качества государственного управления, в странах же с низкими значениями соответствующих индексов эта связь незначима.

5. Регрессионный анализ продемонстрировал, что за 20 постсоветских лет – с 1996 по 2015 год в России выросла гордость всеми достижениями страны, кроме достижений в сфере литературы и искусства, а за период с 2003 по 2014 год выросла также и гордость людей российским гражданством. Итоговые средние оценки в 2015г. соответствуют ответам «не очень горжусь» (гордость социальной защитой, социальной справедливостью и равноправием, экономикой, демократией) или «скорее горжусь» (гордость политическим влиянием страны в мире, спортом, литературой и искусством, наукой и технологиями, российским гражданством, историей и вооруженными силами). Стыд за страну, в противоположность гордости, в период с 1996 по 2014 гг. последовательно снижался и достиг наименьшего уровня к 2014 году. Динамика гордости относительно других стран соответствует внутристрановой: позиция России относительно других стран в 2014-2015 годах выше, чем в 1996 г., для всех показателей гордости, кроме гордости наукой и технологиями, а также литературой и искусством. По уровню стыда за страну Россия резко переместилась с первого места в 1996 году на последнее в 2015. Однако даже в 2015 году гордость системой социальной защиты, демократией, социальной справедливостью и равноправием, спортом, экономикой и гражданством остается сравнительной низкой. 

Были выявлены два различных паттерна изменений: гордость массовыми достижениями и вооруженными силами последовательно росла в периоды с 1996 по 2003, с 2003 по 2012 и с 2012 по 2014 год, а гордость элитарными достижениями и гражданством в 1996-2003 году либо снижалась, либо оставалась на прежнем уровне и только в 2012-2014 годах начала расти. В 2014-2015 годах гордость большинством массовых достижений и вооруженными силами была волатильной, а гордость всеми элитарными достижениями, кроме спорта, оставалась на прежнем уровне.  

Оценки гордости страной в течение двадцатилетнего периода ее постсоветской истории демонстрируют чувствительность к социальным трансформациям в периоды как плавных, так и резких изменений. Они восприимчивы к патриотической индоктринации, а также к компенсаторным и генерализационным эффектам, направленным на сохранение внутренней согласованности между гордостью различными достижениями страны. В то же время, как минимум, некоторые оценки гордости отражают реальные достижения и неудачи страны и их динамику. 

Степень внедрения, рекомендации по внедрению или итоги внедрения результатов НИР

Результаты исследования были использованы: 1) в учебном курсе лекций «Многомерный анализ данных», прочитанном для студентов 4 курса бакалавриата департамента социологии факультета социальных наук НИУ ВШЭ, а также в процессе руководства выпускными квалификационными работами студентов и магистрантов НИУ ВШЭ; 2) в публичных лекциях и выступлениях участников проекта; 3) в ряде публикаций и выступлений участников проекта в российских средствах массовой информации.

Публикации по проекту:


Руднев М. Г., Савелькаева А. С. Роль культурных и индивидуальных ценностей в отношении к эвтаназии // В кн.: XVI Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества: в 4 кн. / Отв. ред.: Е. Г. Ясин. Кн. 4. М. : Издательский дом НИУ ВШЭ, 2016. С. 84-93.
Монусова Г. А. Корпоративная приверженность и ее детерминанты: межстрановые сравнения // В кн.: XVI Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества: в 4 кн. / Отв. ред.: Е. Г. Ясин. Кн. 4. М. : Издательский дом НИУ ВШЭ, 2016. С. 63-73.
Rudnev M., Савелькаева А. С. Public Support for the Right to Euthanasia: The Competing Roles of Values and Religiosity Across 35 Nations / NRU Higher School of Economics. Series PSY "Psychology". 2016. No. 59.
Монусова Г. А. Объективная и субъективная социальная мобильность в межстрановой перспективе // Вестник общественного мнения. Данные. Анализ. Дискуссии. 2016. Т. 122. № 3-4. С. 52-71.
Магун В. С., Фабрикант М. С. Гордость человека за свою страну: индивидуальные и страновые детерминанты // В кн.: XVI Апрельская международная научная конференция по проблемам развития экономики и общества: в 4 кн. / Отв. ред.: Е. Г. Ясин. Кн. 4. М. : Издательский дом НИУ ВШЭ, 2016. С. 53-62.
Rudnev M., Magun V., Schmidt P. Basic Human Values: Stability of Value Typology in Europe, in: Values, economic crisis and democracy. Abingdon : Routledge, 2016. Ch. 2. P. 21-49. doi
Fabrykant M. National identity in the contemporary Baltics: comparative quantitative analysis // Journal of Baltic Studies. 2018. Vol. 49. No. 3. P. 305-331. doi