• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Медиатизация социальных институтов, сообществ и повседневной жизни

Приоритетные направления развития: социология
2017
Руководитель: Кирия Илья Вадимович
Подразделение: Департамент медиа

Цель исследования: концептуализация медиатизированных практик индивидов, сообществ и социальных институтов.

Используемые методы: в качестве общей концептуальной рамки исследования используется теория медиатизации общества и культуры, развиваемая такими авторами как Ф. Кротц (F. Krotz), А. Хепп (A. Hepp), Н. Коулдри (N. Couldry), К. Лундби (K. Lundby), С. Ярвард (S. Hjarvard), С. Ливингстон (S. Livingstone) и др. Из эмпирических методов в работе применялись: мониторинг открытых онлайн-источников, глубинные интервью, экспертный опрос, онлайн-наблюдение, структурный анализ медиаконтента, визуальный анализ, историко-культурный анализ, правовой анализ документов, вторичный анализ данных. В исследовании реализован преимущественно качественный подход.

Эмпирическая база исследования: в силу того, что проект носит зонтичный характер, каждый исследовательский кейс имеет свою эмпирическую базу. В совокупности исследование опирается на результаты анализа экспертных и глубинных интервью, данные онлайн-наблюдений, а также результаты изучения медиаконтента и нормативно-правовых документов. Кроме того, использовались различные статистические данные из открытых источников.

Результаты работы. В ходе проведенного исследования авторы пришли к следующим выводам:

a) Концепт медиатизации отражает связь социокультурных изменений с изменениями медиатехнологий. Для процесса медиатизации характерны продолжительность, универсальность, тотальность, трансформативность и нелинейность. Медиатизация действует во всех сегментах и на всех уровнях социальной жизни, преобразуя пространственно-временной и социальный порядок общества. В то же время, разные «социальные миры» могут иметь различную степень медиатизации и формы ее проявления. Концепт медиатизации маркирует новую междисциплинарную область исследований – mediatization studies.

b) Цифровые технологии могут оптимизировать системы государственного и муниципального управления, выстраивая новые типы отношений как внутри госструктур, так и между властью и обществом. Реализация концепции e-government в России испытывает ряд проблем, связанных с ригидностью административных органов, плохим интерфейсом официальных сайтов, некачественным контентом, имитацией взаимодействия между властными учреждениями и гражданами. Тем не менее, развитие Единого портала государственных услуг, а также других электронных и мобильных сервисов, содействуют модернизации российских институтов управления.

c) Социальные медиа становятся инструментом приобретения и использования социального капитала, расширяющего возможности профессионального роста. Социальные сети позволяют сделать это за счет увеличения межличностных связей и вступления в профессиональные сообщества. Все стратегии получения профессиональных преимуществ (от добавления контактов до самобрендинга) задействуют сильные, слабые или латентные связи. Социальные медиа (например, Facebook) могут быть достаточно эффективными для профессиональных коммуникаций, однако все же не стоит переоценивать их значение как инструмента поиска работы и карьерного роста.

d) Процессы медиатизации культуры преобразуют коммеморативные практики, связанные с сохранением социально-исторической памяти и устной традиции. Город становится пространством медиатизированной памяти, порождая различные типы коммуникаций гостей и местных жителей с памятными местами, включая практики их фотографирования (как в случае с памятниками в Берлине). В другом кейсе изучено, как трансформируется устная культура сказительства в цифровой медиасреде: новое поколение сказителей модифицирует традицию, адаптируя ее к новым медиа в целях популяризации.

e) Важное значение имеют процессы медиатизации социально-политических движений и гражданского активизма, в частности, происходящие благодаря использованию трансмедийных инструментов. В то время как властный истеблишмент неохотно применяет трансмедиа, стараясь избежать эффектов партисипативной демократии, трансмедийный сторителлинг становится главной формой вовлечения аудиторий в политические и социальные преобразования. Яркими примерами российского трансмедийного активизма являются проекты Алексея Навального и арт-группы «Партизанинг» (Partizaning.org).

f) Рост популярности Интернета и протестные движения в России 2011-2012 гг. сформировали новые вызовы, на которые государство ответило увеличением ограничительных законов. В этих законах часто используются европейские правовые концепции (такие как «защита детей от вредной информации», «оскорбление чувств верующих», «реабилитация нацизма», «оправдание терроризма»). Однако их российское прочтение значительно контрастирует с видением данных концепций в стандартах Совета Европы, подразумевая более широкие ограничения, чем это предусматривается международным правом.

g) Специфика российской медиасистемы проявляется в особой конфигурации медиа и публичных сфер, а также роли государства как главного «гейткипера». Необходимо различать: (а) официальную публичную сферу, ориентированную на массовую аудиторию и мейнстримными массмедиа; (б) параллельную институционализированную публичную сферу, собранную вокруг оппозиции и «либеральных» медиа; (в) неинституционализированную публичную сферу, которая опирается на социальных медиа. В двух последних случаях речь идет об «альтернативных» медиа. Государство способно контролировать миграцию сообщений из одной публичной сферы в другую, тем самым трансформируя некоторые политические силы в изолированные «информационные гетто».

Публикации по проекту:


Ним Е. Г. (Не)социальное конструирование реальности в эпоху медиатизации // Социологическое обозрение. 2017. Т. 16. № 3. С. 409-427.
Sherstoboeva E. Defamation Law in Russia in the context of the Council of Europe Standards on Media Freedom // Journal of International Media & Entertainment Law. 2018. No. Summer/Fall
Kiriya I. New and old institutions within the Russian media system // The Russian Journal of Communication. 2019. P. 1-16. doi
Манович Л. Что такое культурная аналитика? / Пер. с англ.: Е. Г. Лапина-Кратасюк // ШАГИ/STEPS, Россия. 2017. Т. 3. № 2. С. 8-19.
Лапина-Кратасюк Е. Г., Карпова О. В., Колчкова Э. Н. Электронное управление и дигитализация городского пространства: история с продолжением // Топос. Философско-культурологический журнал. 2017. № 1-2. С. 168-186.
Petrova E. Common Government Services Portal of Russian Federation. How do people use it? What is the attitude towards it?, in: Digital Transformation & Global Society: Second International Conference, DTGS 2017, St. Petersburg, Russia, June 21-23, 2017, Revised Selected Papers. Springer, 2017. P. 209-218. doi
Kiriya I. Medios alternativos y esferas públicas paralelas en Rusia, in: Sistema mediático y propaganda en la Rusia de Putin. Salamanca : Comunicacion social, 2018. Ch. 7. P. 213-238.
Ним Е. Г., Скворцова Д. А. Развитие социального капитала в условиях медиатизации профессиональных сообществ и связей // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Литературоведение, журналистика. 2017. Т. 22. № 3. С. 509-520.
Chumakova V., Федотова Е. А. The Tradition is the Message: How Traditional Storytelling Circulate in Digital Environment // Communications. Media. Design. 2017. No. 4
Kiriya I. Russian media, in: Russia: Strategy, Policy and Administration. L. : Palgrave Macmillan, 2018. doi Ch. 9. P. 97-103. doi
Dovbysh O. Between commercialization and public service: vague role of regional mass media in Russia // Journalism & Communication Review, China. 2017. No. 2. P. 196-217.
Sistema mediático y propaganda en la Rusia de Putin. Salamanca : Comunicacion social, 2018.