• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

«Переломные эпохи» в развитии наук о человеке: от раннего Нового времени до современности

Приоритетные направления развития: гуманитарные науки
2017

Целью проекта является разработка аналитического языка и эмпирической базы для исследования моментов дисконтинуитета («революций», «поворотов») в истории наук о человеке от раннего Нового времени до эпохи постмодерна.

Используемые методы. В основание методологии проекта были положены ранее разработанные в философии и теории гуманитарного знания стратегии и способы концептуализации «переломных моментов» в истории наук о человеке: «культурный поворот» Дорис Бахманн-Медик, «разрыв эпистемы» Мишеля Фуко, Sattelzeit Райнхарта Козеллека, «морализация модальностей» Яакко Хинтикки и Нэнси С. Стрьювер, «завершение риторической эпохи» А. В. Михайлова. Необходимой для реализации целей проекта составляющей методологической экипировки были различные теории культурно-исторических периодов: теории Модерна Юргена Хабермаса и Райнхарта Козеллека, концепции раннего Нового времени от теоретиков «гражданского гуманизма» до Джона Покока, теории барокко в широком диапазоне от Фрица Штриха до Рене Уэллека, метафора Возрождения во всем многообразии ее интерпретаций от Якоба Буркхардта до Рональда Витта.

Эмпирическая база исследования. Эмпирическую базу исследования составили ключевые или наиболее репрезентативные тексты, позволяющие составить представление о способах концептуализации «переломных моментов» в истории гуманитарных и социальных наук. Для первого раздела это были тексты, отражающие тематизацию антропологической проблематики в контексте формирования «риторических наук о контингентном» раннего Нового времени (прежде всего, медицинские комментарии и трактаты, сочинения о политике, этике и риторике XV–XVIII веков). Во втором разделе материалом исследования стали тексты, в которых нашла воплощение корреляция между революциями в гуманитарных или социальных науках и общественно-политическими революциями в XIX–XX столетиях (программные тексты романтиков о наступлении «новой эры», такие, как «Первая программа немецкого идеализма»; сочинения Эрнста Юнгера и Вернера Зомбарта, воскрешающих мессианскую риторику романтизма под эгидой «консервативной революции»; программные тексты представителей «украинской науки» революционного и послереволюционного периода). В разделе третьем материалом исследования послужили, прежде всего, программные работы теоретиков разнообразных «поворотов» в истории гуманитарных и социальных наук, включая culturalstudies (Джим МакГиган, Генри Дженкинс, Джон Урри, Дорин Мейси), а также ведущие исследования и материалы наиболее авторитетных для дисциплины изданий, позволяющие судить об основных параметрах «поворота» (напр., HistoryandTheory для истории).

Результаты работы:

– в первом разделе были продемонстрированы теоретические перспективы, открывающиеся благодаря возвращению антропологической проблематики в дискуссию о природе той серии «революций» в истории европейского гуманитарного знания, которая объединяется под собирательным именем «раннего Нового времени». Еще в начале XX века Вильгельм Дильтей в философии наук о духе и такие авторы, как Фриц Штрих, в исследованиях барокко делали ставку именно на анализ ранненововременной антропологии как основы для реконструкции «мировоззрения» ( Weltanschauung ) европейского человека XVI–XVII веков. Именно антропология рассматривалась ими как наиболее подходящая «точка сборки», территория синтеза конкурирующих форм концептуализации этой культурно-исторической эпохи («Возрождение» Якоба Буркхардта и Жюля Мишле, «барокко» Генриха Вёльфлина и немецких историков литературы). В новейших исследованиях неоднократно подвергавшийся критике (в том числе такими авторитетными теоретиками, как Эрнст Роберт Курциус и Рене Уэллек) спекулятивный аппарат этих старых теорий барочной антропологии («дух эпохи», «мировоззрение», «барочный человек») уступил место методам и категориям «новой риторики» и биополитики («контингентность», «политическая технология тела»). Проведенные в первом разделе исследования позволили проследить основные этапы реконцептуализации « rhetorical-medicalmindset » в современной историко-теоретической литературе о раннем Новом времени: в разделе 1.1 эта тенденция была прослежена на материале теорий барокко в широком диапазоне от истории философии до барочной политики, что позволило сделать возвращение антропологической доминанты особенно хорошо заметным; в разделе 1.2 была рассмотрена тенденция к реабилитации категорий, связанных с телесностью, в литературе о ренессансном платонизме: это позволило, в частности поставить под вопрос представление о сугубой спиритуалистичности и исключительно метафизической ориентации флорентийских платоников, в первую очередь Марсилио Фичино. Подраздел 1.3 был посвящен «встрече» между гуманистической филологией и естественнонаучным знанием в начале XVI века, приведшей к переформатированию эпистемологических стандартов и возникновению синкретических категорий и принципов, общих для наук о тексте и наук о природе. Как было показано в подразделе, вплоть до XVIII века практика филологического «очищения» авторитетных древних (прежде всего греческих и римских, но также и арабских) текстов воспринималась как важная часть компетенции медика, астронома и даже математика. Главным результатом раздела 1.4 стало введение в оборот ряда медицинских текстов, посвященных проблематике произвольного движения ( motusarbitrarius ). Традиционно эта проблематика рассматривалась почти исключительно в связи с категорией «усилия» ( conatus, endeavour ) и ее ролью в истории философии или истории математики (дифференциально-интегральное счисление). Включение в предметное поле исследований барочной антропологии этих текстов позволило эксплицировать медицинское измерение апории рациональной науки о контингентном и продемонстрировать роль соматологических дисциплин в тектоническом процессе «морализации модальностей». Общим результатом первого раздела можно считать изменение самой оптики исследований раннего Нового времени: вместо фиксации на «переломных моментах», ключевых фигурах и текстах, приведших к спонтанным революционным изменениям в языке и самосознании гуманитарных дисциплин, речь теперь идет об исследовании процессов «большой длительности» в истории интеллектуальной культуры («морализация модальностей», «эмансипации означающих» политического языка, эпистемологическом кризисе);

– раздел второй был посвящен формам концептуализации в языке философии и гуманитарных наук революционных изменений в общественно-политической жизни. В подразделе 2.1 было предпринято генеалогическое рассмотрение центральных топосов историко-философского нарратива о так называемой «классической немецкой философии». Для решения этой задачи были выявлены важнейшие компоненты самоинтерпретации немецкого идеализма: 1) толкование Великой французской революции и проекта трансцендентальной философии, выдвинутого Иммануилом Кантом, как двух взаимосвязанных аспектов единого всемирно-исторического перелома; 2) формулирование программы «философии объединения» ( Vereinigungsphilosophie ) как основы грядущей новой культуры, преодолевающей внутренние противоречия мышления модерна; 3) проведение параллелей между культурной ситуацией на рубеже XVIII–XIX веков в Европе и ситуацией классической античности в Средиземноморье и конструирование на этой основе аналогии между античной Грецией и Германией; 4) эсхатологическое восприятие названного перелома как завершения Нового времени; установка на мыслящее завершение всего предшествующего развития западной философии в форме системы, репрезентирующей содержательную тотальность.

Выявление генеалогии ключевых историографических и историко-философских топосов позволило увидеть проблематичность конституирования «переломных эпох» в истории знания и сделать возможной демаргинализацию тех эпистемологических установок, которые оказались вытесненными на периферию телеологического нарратива. В подразделе 2.2 была проблематизирована способность идеологий XX столетия сообщать новую жизнь тем элементам романтической дискурсивной формации, которые уже к концу предыдущего, XIX, столетия воспринимались как маргинальные и архаичные. Было показано, как дискурс «консервативной революции» (В. Зомбарт, Э. Юнгер) присвоил и обратил себе на пользу язык романтической политэкономии (Адам Мюллер): специфическое понимание категорий «капитал» и «производительные силы», не совпадавшее ни с марксистской, ни с либеральной (Адам Смит) трактовкой этих понятий; концепцию паритета потребительской и меновой стоимости; идею множественности политических экономий («у каждой нации должна быть своя политическая экономия»); противопоставление антропологических типов «героя/воина и «торгаша/буржуа»; тезис об историко-культурном основании экономический жизни. Как было показано в подразделе, для того, чтобы понять причины этого «второго рождения» романической политэкономии, необходимо рассматривать романтизм как первую критическую реакцию на феномен Модерна, ставшую парадигматической для всех последующих. Иными словами, всякий проект критики Модерна неизбежно приводит к реактуализации тех или иных элементов романтической дискурсивной формации – это явление в настоящем отчете именуется «постромантическим синдромом». В подразделе 2.3 была продемонстрирована неразрывная связь генезиса политической теории с историческим контекстом, в котором она «обналичивается». Этот тезис был эксплицирован с помощью акторно-сетевого метода, позволившего увидеть inconcreto сети личных контактов, взаимных влияний, конституирования статусов в профессиональных сообществах и в различных политических средах во Франции эпохи Реставрации, и продемонстрировать связь этих факторов с языком и концептуальным аппаратом политических теорий этого времени. Подраздел 2.4 был посвящен размежеванию трех крупнейших направлений в российской/советской науке о литературе накануне Революции и первых послереволюционных десятилетий: исторической поэтики, компаративистики и формальной школы. В подразделе была эксплицирована парадоксальная особенность русского формализма (роднящая его, впрочем, с некоторыми восточноевропейскими теориями литературы): будучи по самому существу своего метода универсальным и независимым ни от конкретного языка, ни от национального канона, формализм долгое время развивался в материале русской литературной традиции. Было показано, что, парадоксальным образом, деавтоматизация приема и эволюция эстетического ряда у формалистов остаются в границах национальной литературы без какого-либо самостоятельного значения влияний и заимствований из иностранных литератур в этом процессе. Этот «антикомпаративизм» и ориентация на национальную традицию были в значительной степени связаны с тем, как российская филология преодолевала последствия политической и культурной блокады послереволюционных лет. В подразделе 2.5 предметом исследования стали «образы украинской науки» в период между двумя мировыми войнами. Множественность этих «образов» была рассмотрена в связи с судьбой научных сообществ и центров «украинской науки», находившихся на территории идеологически и культурно различных, а порой и антагонистических политических субъектов: Прагой (Чехословакия), Львовом (II-я Польская Республика), Харьковом и Киевом (УССР). В результате проведенных в подразделе исследований было показано, какие представления о задачах науки, природе истины и источниках знания были выработаны в этом трансграничном украинском научном сообществе, и в каком отношении они находились к тем идеологическим дискурсам и политическим режимам, в рамках которых они формировались;

– в третьем разделе предметом исследования стала характерная для языка самоописания гуманитарных и социальных наук XX – начала XXI века категория «поворота». В подразделе 3.1 была представлена широкая панорама масштабного сдвига в концептуальном аппарате и проблемном поле исторической науки (прежде всего – истории идей) от 1980-х годов к нашему времени, только сейчас, в значительной степени postfactum , получающего аналитическое истолкование. Было показано, что первый этап этой «бархатной революции в истории понятий» может быть описан как пролиферация в историческую науку категорий, позаимствованных из новых социальных наук (антропологии, culturalstudies ), причем чаще всего в отрыве от исходных контекстов и концептуальных оснований. Не менее важной характерной чертой этого этапа следует считать фрагментацию предметного поля истории. Совершающийся же на наших глазах «консервативный поворот» авторы отчета вслед за Этаном Клейнбергом именуют «возвращением к реальному»: преодоление эпистемологического скептицизма; отказ от тематических приоритетов 1990-х годов, предполагавших размывание дисциплинарных границ истории и даже стирание демаркационной линии между научными и неакадемическими формами работы с прошлым; реконцептуализация исторического времени и воскресение (пусть и в новом обличье) универсальной истории. По отношению к подразделу 3.1 подраздел 3.2 представляет собой case-study , описывающее форму рецепции так называемого «эмоционального» (аффективного) поворота в национальной («российской») историографии. Было показано, что взаимная изоляция гуманитарных и социальных наук в России (политологии, лингвистики, истории) имеет следствием невозможность «поворота» как единого события в поле отечественных гуманитарных и социальных наук. Подраздел 3.3 был посвящен дискуссиям о культурном популизме как «поворотном моменте» в истории культурных исследований середины XX столетия. Было показано, что условиями возможности этого «поворота» была, во-первых, фундаментальная трансформация западного академического ландшафта, а во-вторых – переформатирование медийного пространства и изменение политической конъюнктуры. Обе эти трансформации привели к сдвигу в представлениях о нормативности – в одном случае академической, во втором – политической. Дискредитация фигуры критического интеллектуала и нормативной модели культуры имели следствием изменение господствующих в академии ценностных установок и перемещение в фокус исследовательского внимания прежде стигматизировавшихся объектов (фан-сообщества, продукты популярной культуры). Критическая реакция на этот «поворот» со стороны других дисциплин, таких как социология и политическая экономия, породили полемику вокруг статуса объекта культурных исследований и взаимные обвинения в «культурном популизме» и «реакционности». В подразделе было показано, как ряд проистекающих из этой полемики апорий и парадоксов становится интегральной частью дисциплинарной саморефлексии новейших culturalstudies . В подразделе 3.4 были проанализированы основные параметры «трансформирующей» (активной, в полной мере субъектной) рецепции различными сообществами продуктов популярной культуры, а также прослежена эволюция в исследовательских подходах к этой проблеме. Переход от критики идеологии к этнографическому анализу сообществ пользователей позволил, как было продемонстрировано в подразделе, увидеть многообразные стратегии «участного» и трансформирующего чтения, попирающего каноны буржуазной эстетики (идея эмоциональной и когнитивной дистанции между произведением и читателем). Вместе с тем, в подразделе были отмечены и ограничения исследований «трансформирующей рецепции»: неспособность наряду с «сообществами интерпретации» увидеть «интернет-ярмарки интерпретации», предполагающие анонимность и отсутствие горизонтальной коммуникации между пользователями/потребителями («повседневный фэндом»). Особое внимание в подразделе было уделено положению дел в такой еще только возникающей области исследований «культур соучастия», как fan-studies : были намечены основные направления междисциплинарного сотрудничества этой сферы с другими, более «старыми» направлениями гуманитарной теории (от нетнографии до нарратологии и даже рецептивной эстетики). Подраздел 3.5 был посвящен анализу центрального поворота в истории изучения популярной музыки XX века – рождению popularmusicstudies из критики «социологии музыки» Теодора Адорно. В подразделе была эксплицирована основная тенденция в развитии этого нового направления, транслируемого Институтом популярной музыки в Ливерпуле: переосмысление роли аудитории и социальной среды потребления музыкального продукта, потребовавшее синтеза музыковедческих, социологических и культурологических дисциплин, таких как этномузыковедение и дискурс-анализ, социальная психология музыки, культурные исследования музыки. В подразделе 3.6 была представлена общая характеристика пространственного поворота ( spatialturn ) и его взаимодействия с другими «поворотами»: прежде всего, лингвистическим, аффективным и мобильным. В результате проведенного анализа удалось показать, что серьезное влияние на тематизацию пространства и способы работы с ним оказал «поворот к языку» середины XX века, позволивший мыслить пространство по аналогии с дискурсивными формами. Вместе с тем, в новейших исследованиях эта «семиотическая» концепция пространства была подвергнута критике, и пространство концептуализируется в них как автономный предмет исследования. В подразделе были также эксплицированы основные эпистемологические принципы пространственного поворота: принцип множественности географий, социальная и культурная обусловленность пространства и признание его процессуальности («пространство как функция от движения»).

Степень внедрения, рекомендации по внедрению или итоги внедрения результатов НИР

Возможности дальнейшего внедрения результатов проекта обусловлены тем, что участниками его была впервые в исследовательской практике осуществлена на обширном эмпирическом материале одновременно полноценная историческая реконструкция и теоретическая концептуализация «поворотных моментов» в истории гуманитарных и социальных наук – как «традиционных» (филология, история, политические науки) так и относительно недавно сформировавшихся «культурных исследований» (в диапазоне от fan- и media-studies до исследований популярной музыки). Результаты проекта нашли отражение в нескольких десятках научных публикаций, в том числе индексируемых в базах WoS и Scopus. Результаты, полученные в рамках работы над проектом, были апробированы и будут использоваться в дальнейшем в курсах по истории и социологии науки совместной магистерской программы ИГИТИ и Школы истории НИУ ВШЭ «История знания»; кроме того, результаты эти могут быть использованы в последующих теоретических разработках в области социогуманитарного знания, в планировании и менеджменте гуманитарных и социальных наук. Разработанный участниками проекта исследовательский инструментарий и концептуальный аппарат может быть востребован не только историками знания, историками гуманитарных наук и философами, но и специалистами широкого профиля, занятыми в сфере культуры (организаторами музеев, выставок и библиотек, редакторами и авторами научно-просветительских периодических изданий), а также разработчиками государственных программ по противодействию экстремизму и деструктивным идеологиям.

Публикации по проекту:


Колесник А. С. Источниковедческие подходы к изучению популярной музыкальной культуры США и Великобритании ХХ в. // Известия Уральского федерального университета. Серия 2: Гуманитарные науки. 2018. Т. 20. № 4 (181). С. 183-196.
Kirtchik O. I. L’histoire parlementaire de la propriété privée des terres agricoles en Russie // Revue d'etudes comparatives Est-Ouest. 2017. Vol. 48. No. 1-2. P. 147-178. doi
Djagalov R. The Red Apostles: Imagining Revolution in the Global Radical Novel // Slavic and East European Journal. 2017. Vol. 61. No. 3. P. 396-422.
Maximova A. S. Technology Learning Practices in an Interactive Museum / Basic Research Programme. Series HUM "Humanities". 2017.
Ivanova J., Sokolov P. V. The Right to punish and the Obligation to Die: Hobbes and Vico on Voluntary Death // LOGOS, Rivista del Dipartimento di Filosofia "A. Aliotta"-Università degli Studi di Napoli Federico . 2017. No. 12. P. 47-56.
Тиханов Г. В. The Location of World Literature // Canadian Review of Comparative Literature. 2017. Vol. 44. No. 3. P. 468-481. doi
Запорожец О. Н. «Мобильные методы»: исследование жизни в движении // Социология: методология, методы, математическое моделирование. 2017. Т. 44. С. 37-72.
Соколов П. В. «Prudens Faber Fortunae» в трактате Яна Амоса Коменского «Кузнец своего счастья» и «христианский герой» в педагогических сочинениях Дж. Вико // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Серия 4: Педагогика. Психология. 2017. Т. 4. № 45. С. 31-40.
Anton Afanasiev. A.V. Mikhailov’s Theory of the Baroque in his “Kulturwissenschaft” / Basic Research Programme. Series HUM "Humanities". 2017.
Kirtchik O. I., Boldyrev I. The cultures of mathematical economics in the postwar Soviet Union: More than a method, less than a discipline // Studies in History and Philosophy of Science Part A. 2017. Vol. 63. P. 1-10. doi
Савельева И. М. Социологическая классика в современных исторических исследованиях // В кн.: Стены и мосты V: Междисциплинарное взаимодействие исторического знания с естественными и социально-гуманитарными науками. М. : Академический проект, 2017. С. 38-53.
Тиханов Г. В. Interrogating Modernity: Hermann Broch's Post-Romanticism // Forum for World Literature Studies. 2017. Vol. 9. No. 2. P. 186-204.
Матвеев С. Р. Свобода и порядок: либеральный консерватизм Франсуа Гизо. [б.и.], 2018.
Плешков А. А. Понятие «вечность» в современной аналитической теологии: вызов темпорализма // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2017. № 2. С. 264-289.
Sokolov P. V. La medicina eroica e l'aporia dell'"eroe femminile": Dal De mente heroica alla Scienza nuova, in: Eroicamente Vico. Medicina, vita civile e ragione poetica nel De mente heroica. Rome : Aracne editrice, 2018. P. 95-105.
Степанов Б. Е. "Осевое время" культурных исследований: дискуссия о культурном популизме // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2017. Т. 9. № 3. С. 104-134. doi