• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Новая архитектура миропорядка на Ближнем и Среднем Востоке

Приоритетные направления развития: гуманитарные науки
2018

Цель работы: выявление основных параметров формирования новой архитектуры миропорядка на Ближнем и Среднем Востоке и связанных с этим рисков социально-политической дестабилизации.

Используемые методы

В основу проекта положен структурно-функциональный подход (предполагающий рассмотрение сферы политического как целостной системы, обладающей сложной структурой, каждый элемент которой имеет определенное назначение и выполняет специфические функции, направленные на удовлетворение соответствующих потребностей системы и ее ожиданий), позволяющий прогнозировать посткризисные социально-политические трансформации.Основным методом исследования является системный метод, основанный на современной теории политических систем. Кроме того, в исследовании использованы ситуационный анализ, методы политической социологии, а также существенные элементы политико-исторического и политико-философского подходов.

Эмпирическая база исследования

При проведении исследования использовались результаты полевых исследований в Иране и Ливане, а также базы данных CNTS и  Freedom House.

Результаты работы

а) Проанализирован феномен относительной депривации как фактор социально-политической нестабильности в ходе событий Арабской весны с использованием методов корреляционного и множественного регрессионного анализа. Относительная депривация операционализирована через такой показатель, как субъективное ощущение счастья, исходя из допущения, что человек, находящийся в состоянии относительной депривации, не может чувствовать себя субъективно счастливым. Показано, что изменение уровня субъективного ощущения счастья между 2009 и 2010 гг. является мощным статистически значимым предиктором уровня дестабилизации в арабских странах в 2011 г. Следующим по силе предиктором оказалось среднее значение субъективного ощущения счастья в соответствующей стране на 2010 г. При этом протестированные нами фундаментальные экономические показатели при контроле на переменные, связанные с субъективным ощущением счастья, оказались крайне слабыми и при этом статистически незначимыми предикторами уровня социально-политической нестабильности в арабских странах в 2011 г. Мы, конечно, не хотим сказать, что степень относительной депривации была единственным или даже самым сильным фактором дестабилизации в странах Арабской весны. Так, исследователями было показано, что в генезисе взрывообразной социально-политической дестабилизации в арабских странах в 2011 г. важную роль сыграли такие факторы как объективные предпосылки неустойчивости в модернизирующихся обществах, включающие в себя политические (тип режима, внутриэлитный конфликт, неэффективность инструментов передачи власти), социальные (наличие назревающих межплеменных, межконфессиональных и внутриэлитных конфликтов и противоречий), демографические (наличие структурно-демографических рисков – например, «молодежный бугор», безработица среди молодежи с высшим образованием и т.д.), исторические (наличие в ближайшем прошлом крупномасштабных конфликтов), конфессиональные (в частности, правовая основа функционирования исламистски ориентированной оппозиции), экономические (вторая волна агфляции, приведшая к взрывообразному росту цен на продовольствие), так и субъективные (социально-психологические и культурно-исторические) показатели неустойчивости, возникающие в определенный период времени – скажем, появление привлекательной (хотя, возможно, мнимой) альтернативы существующим порядкам и пр. Кроме того, естественно, необходимо отдавать отчет, что уровень субъективного ощущения счастья является ближайшей, а не конечной причиной, т.к., в свою очередь, зависит от целого ряда других показателей. Тем не менее, проведенное исследование показывает, что учет фактора относительной депривации и генерируемого депривацией снижения субъективного ощущения счастья в моделях социально-политической дестабилизации представляется настоятельно необходимым.

б) События «арабской весны» стали не только крупнейшим примером социально-политической дестабилизации за последнее десятилетие, но и запустили глубинные структурные сдвиги всей Мир-Системы. Исследования показали, что именно «арабская весна» явилась той отправной точкой, за которой последовала глобальная волна социально-политической дестабилизации, вышедшая за пределы «афразийской зоны» нестабильности и затронувшая различные регионы мира. Начало «арабской весны» ознаменовало бурный рост различных проявлений социально-политической дестабилизации - от антиправительственных демонстраций, восстаний и политических забастовок до вооруженных партизанских действий и террористических атак. Также исследования показывают, что для двух проявлений социально-политической дестабилизации - политических кризисов и политических убийств  - статистически значимый рост на глобальном уровне не наблюдается. С другой стороны, такой существенный индикатор, как количество государственных переворотов, демонстрирует статистически значимое снижение. Принимая во внимание структурные факторы, легшие в основу глобальной волны социально-политической дестабилизации в начале 2010-х гг., можно заключить, что преобладание коллективных массовых форм дестабилизации (демонстрации, восстания, забастовки) в сравнении с проявлениями внутриэлитной борьбы (госперевороты, политические убийства) является логическим следствием демографических, экономических и социальных изменений на глобальном уровне в предшествующий период. Кроме того, хотя «арабская весна» была одним из крупнейших кризисных событий последний десятилетий, ее последствия в мировом масштабе значительно превысили последствия событий в «афразийской» зоне. Таким образом, «арабская весна» сыграла роль спускового механизма, запустив волну социально-политической дестабилизации в 2011-2015 гг.

в) События «арабской весны» показали, что современный мир начал радикально меняться под влиянием глобальных процессов, в связи с чем есть предположения, что особенно сильные изменения ныне будут происходить в периферийных странах, ближайшие последствия которой во многом неясны. Это связано с двумя прямо противоположными векторами развития, которые, тем не менее, могут рассматриваться как компоненты одного процесса: (1) ослабление прежнего ядра Мир-Системы (США и Запад) и (2) одновременное усиление позиций ряда периферийных стран (и общий рост роли развивающихся стран в мировой экономике и политике). Применительно к Ближнему и Среднему Востоку, можно констатировать, что, во-первых, израильско-палестинский конфликт уже не является главной проблемой в регионе, и, во-вторых, мы наблюдаем углубление раскола на исламском Ближнем Востоке. С довольно долгого времени здесь можно было наблюдать определенный антагонизм между шиитским Ираном (который поддерживает шиитские движения в Ливане, Ираке и некоторых других странах региона) и суннитскими монархиями Персидского залива, возглавляемыми Саудовской Аравией, но при этом в суннитском мире наблюдается свой раскол между саудовским и катарско-турецким блоками.

г) Было показано, что процесс трансформации миропорядка в Аравийском субрегионе можно разделить на несколько этапов. Период 1990 - 2011 гг. прошел под знаком кувейтского кризиса и последствий ответных действий американской коалиции против Ирака, которые перевели традиционное политическое соперничество в Персидском Заливе из треугольной в биполярную конфигурацию, нарушив  традиционное равновесие. Это изменение отразилось на смещении оси имевшегося прежде соперничества между Саудовской Аравией и Ираном в этнокультурную плоскость. Синхронно произошло не менее значимое для Аравийского субрегиона событие - слияние двух йеменских государств в 1990 г. и образование Йеменской Республики. Новый аравийский актор обладал колоссальным геополитическим ресурсом и равным по численности с Саудовской Аравией населением, потенциально становясь конкурентом признанного лидера полуострова. Следующий крупный этап трансформации был открыт событиями «арабской весны» 2011 г., приведших регион в состояние нестабильности, нарастания трансграничных конфликтов и выходу на сцену несистемных акторов в лице террористических группировок «аль-Каиды» и «исламского государства» одновременно в нескольких странах Ближнего Востока. Падение или ослабление ряда авторитетных республиканских режимов арабского мира способствовало усилению роли неотрадиционных факторов в текстуре ближневосточной политики, смещению идеологической оси борьбы в квазирелигиозную плоскость, объединявшую широкий спектр конфликтов, направленных на решение задачи коренного перераспределения ролей в регионе и создания там принципиально новых балансов сил. Позиционирование Саудовской Аравии в роли центра суннитского мира, а Ирана - центра враждебного ему шиитского мира несло всему региону колоссальный конфликтогенный потенциал. Подчеркнутая дихотомия данной схемы вызвала к жизни целый ряд латентных и новых противоречий и конфликтов на почве этнической и религиозной идентичности, охватившей посуществу все ближневосточные общества, включая государства Аравии.

д) В настоящее время можно говорить о следующих основных претендентах на региональную гегемонию на Ближнем Востоке: (1) Саудовская Аравия, возглавляющая довольно крупную коалицию, в которую входят Бахрейн, Кувейт, ОАЭ (хотя Эмираты явно конкурируют с саудитами в Йемене), Египет (финансово зависимый от Саудовской Аравии), и некоторые другие государства, материально зависимые от саудовцев. (2) Иран, который имеет значительное влияние в Ираке, Сирии, Ливане и северной части Йемена и может оказать существенное давление на Саудовскую Аравию и Бахрейн через шиитское население в этих двух странах. (3) Турецко-катарский альянс, который также опирается на трансграничную сеть «Братьев-мусульман». Катарско-турецкий альянс, используя панарабскую сеть ассоциации «Братьев-мусульман», а также их идеологию в качестве инструмента в достижении региональной гегемонии, сумел достичь впечатляющих успехов в период Арабской весны 2011-2012 гг. После египетской революции 25 января 2011 г. этот союз преуспел в укреплении позиций «Братьев-мусульман», которые в конечном итоге пришли к власти в Египте в 2012 г. В Ливии Катар и Турция решительно поддержали восстание против Каддафи (катарский спецназ даже принимал участие в последнем штурме Триполи) и сумели перевести эту поддержку в очень сильный рост позиций ливийских «Братьев-мусульман» после убийства Каддафи. В частности, «Братья-мусульмане» добились доминирования во Всеобщем национальном конгрессе, избранном ливийцами в июле 2012 г. В Тунисе движению «ан-Нахда» (довольно близкому к «Братьям-мусульманам») удалось при финансовой поддержке Катара и Турции выиграть первые свободные выборы в октябре 2011 г. и сформировать правительство. На «сирийском фронте» Турции и Катару удалось обеспечить лидирующие позиции сирийских «Братьев-мусульман» в главном координационном центре сирийской оппозиции за пределами Сирии – Сирийском национальном сове-те, сформированном в августе 2011 г. в Стамбуле, при этом повстанческие группировки, поддерживаемые Турцией и Катаром, добились очень серьезных территориальных приобретений внутри Сирии. В Йемене силы, достаточно близкие к «Братьям-мусульманам», постепенно пришли к власти после отставки Али Абдаллы Салеха в ноябре 2011 г. Помимо этого, влияние Катара и Турции резко возросло в Палестине (в ущерб иранскому влиянию). В Марокко в ноябре 2011 г. премьер-министром Марокко был назначен глава идейно близкой с партией Р.Т. Эрдогана Партии справедливости и развития Абделила Бенкирани (возглавляющей партию с тем же названием, что и партия Эрдогана), который также получал финансовую поддержку от Катара в виде благотворительных субсидий. В Иордании «Братья-мусульмане» возглавили акции протеста в 2011 г. и даже были приглашены королем в иорданский кабинет министров. Влияние катарского телеканала «ал-Джазира» в 2011 г. чрезвычайно возросло, его трансляции сыграли большую роль в распространении цунами «арабской весны», а некоторые аналитики даже назвали арабские восстания «ал-джазировой революцией». Также в 2011 г. Катар предпринял (почти успешную) попытку добиться избрания своего министра иностранных дел Генеральным Секретарем Лиги арабских государств. И последнее, но не менее важное: Катар в декабре 2010 г. выиграл свою заявку на проведение Чемпионата мира по футболу 2022 г., которая стала дополнительным важным активом в стремлении катарско-турецкого альянса к региональному лидерству (из-за чрезвычайной популярности фут-бола на Ближнем Востоке). Еще одним важным моментом является то, что к середине 2013 г. Катар и Турция добились поддержки со стороны США и Западной Европы «Братьев-мусульман» (особенно в Египте). Отметим, что катарско-турецкий альянс оказался достаточно эффективным механизмом. Действительно, несмотря на огромный экономический, демографический и военный потенциал (сравнимый с Ираном, Саудовской Аравией или Египтом), Турция (как неарабское государство) вряд ли имела сколько-нибудь реальные шансы в одиночку достичь региональной гегемонии в преимущественно арабском регионе (кстати, это серьезное препятствие и для иранских усилий). С другой стороны, Катар, несмотря на его огромные финансовые ресурсы и арабскую идентичность, слишком мал, чтобы в одиночку предпринимать какие-либо серьезные попытки достичь региональной гегемонии. Катару и Турции удалось бросить в 2010-2012 гг. довольно впечатляющий вызов на региональную гегемонию только после того, как они объединили свои силы, добавив к этому огромный политический потенциал панарабской Ассоциации «Братьев-мусульман». Однако в 2013 г. Саудовской Аравии и ее союзникам удалось провести довольно успешное контрнаступление. Его центральным элементом стало свержение правительства «Братьев-мусульман» в Египте, осуществленное в союзе с египетскими военными и некоторыми другими внутренними египетскими и международными силами. В январе 2014 г., под огромным давлением, «ан-Нахда» была вынуждена уйти из власти в Тунисе. В Ливии при поддержке Саудовской Аравии и ее союзников Халифа Хафтар начал в мае 2014 г. свою энергичную операцию «Достоинство», которая приве-ла к резкому снижению влияния «Братьев-мусульман» (а, следовательно, Турции и Катара) в этой стране. На «сирийском фронте» Саудовской Аравии удалось существенно сократить влияние «Братьев-мусульман» в Национальной коалиции сирийских революционных и оппозиционных сил (которая заменила Сирийский национальный совет в качестве главного координационного центра сирийской оппозиции за пределами Сирии) и на какое-то время усилить влияние просаудовских группировок в Сирии. Влияние «Братьев-мусульман» в Иордании резко сократилось. Саудовская Аравия начала довольно успешное наступление на «Братьев-мусульман» во всем арабском мире (включая саму Саудовскую Аравию). В Йемене Саудовской Аравии и ее союзникам после 2014 года удалось предотвратить установление контроля хуситов над этой страной, и, хотя они заплатили за это очень высокую цену, они установили свой контроль над более чем 50% йеменской территории. В результате, Саудовская Аравия добилась уменьшения влияния в этой стране не только Ирана, но и Катара. На данный момент Саудовская Аравия, похоже, остается единственной ближневосточной державой, которая всерьез стремится к региональной гегемонии, но потенции турецко-катарско-ихванского альянса все-таки не стоит недооценивать.

е) Мухаммад бин Салман на сегодняшний день является олицетворением той части саудовской элиты, которая выступает в пользу «изменения традиционного жизненного уклада». Тем самым молодой кронпринц настраивает против себя не только мусульманское духовенство, чье влияние априори окажется под вопросом, и саудовские элиты, которые окажутся отрезанными от богатства, но и широкие массы населения, которые на себе испытают издержки непопулярных экономических реформ. Поэтому ключевым вопросом для королевства становится благополучие грядущей процедуры передачи титула от Салмана, чья легитимность не вызывает сомнений среди членов династии к сыну Мухаммаду, совершившего головокружительный карьерный взлет по новым, не устоявшимся пока правилам. Выход Саудовской Аравии за консервативные рамки ваххабитской доктрины, содействовавшей искусственной консервации архаичных патриархально-клиентельных отношений в обществе, под влиянием кризисов и притока современной информации, а также либеральных идей, требует огромного опыта и осторожности. Опыт реформ Михаила Горбачева, иранского шаха Пехлеви и даже Хосни Мубарака показывает, что необходимые, но непопулярные реформы содержат высокие риски для системы и особенно - для правящих элит. Борьба Саудовской Аравии за лидерство в регионе на фоне волны нестабильности, запущенной событиями Арабской весны, обнаружила уязвимость принятых ею основополагающих установок. Серия внешнеполитических фиаско, с которыми столкнулось королевство в Йемене, Сирии дополнилась очередными трудностями, неожиданно возникшими перед королевством внутри ССАГПЗ, где ее роль до текущей волны кризисов на Ближнем Востоке не вызывала сомнений. Важной вехой в саудовско-эмиратских отношениях стал обнажившийся в 2016 г. конфликт между этими странами в ходе их участия в военной операции в Йемене. Наметившаяся в начале 2016 г. самостоятельность в йеменской политике Абу-Даби в конечном счете привела к тому, что союзники по коалиции оказались де-факто по разные стороны баррикад. В то время, как Саудовская Аравия делала ставку на силы, лояльные президенту в изгнании Мансуру Хади, под командованием его сына Насера, а также воинские части подконтрольные Али Мохсену ал-Ахмару, ОАЭ опирался на союз с Движением южного сопротивления, выступающего за независимость Южного Йемена и испытывающее неприязнь по отношению к семейству ал-Ахмаров и функционерам партии «ал-Ислах».

ж) Аравийский полуостров пополнил список субрегионов Ближнего Востока, вступивших в полосу нестабильности и конфликтов на почве определения статуса каждого актора в новой, неясной пока, структуре региональной политики, которая должна определиться в финале ушедшей далеко в сторону от вектора, заданного начальными фазами революционного подъема, трансформации. Принадлежность этого субрегиона к наиболее чувствительным для мировой экономики точкам планеты вызывает особую настороженность как в связи с имеющимися в регионе террористическими угрозами, так и в связи с рисками от возможного прямого вмешательства в его дела со стороны глобальных акторов, чья стратегия остается, пожалуй, наименее известной величиной в общем процессе.

з) Последняя серия разноуровневых российско-американских переговоров в очередной раз продемонстрировала, что значительных позитивных изменений в этом направлении ожидать не приходиться. Список тем, на которые руководство двух стран может поговорить – невелик, а тех, где имеются точки соприкосновения – еще меньше. В частности, по ближневосточной повестке Вашингтон пытается обсуждать с Москвой три темы – иранское присутствие в Сирии и на Ближнем Востоке, постконфликтное устройство Сирии (США явно стремятся оговорить возможность сохранения своего участия в политических процессах), проблема палестино-израильского урегулирования. На данный момент стороны смогли лишь подтвердить существующий ста-тускво: восстановление ситуации на сирийско-израильской границе в соответствии с договором 1974 г., отвод иранских и проиранских сил на юге САР, а также де-факто сохранение американского присутствия на северо-востоке страны. С точки зрения прокремлевских политиков, в ходе хельсинской встречи В. Путина и Д. Трампа в июле 2018 г. американцы также признали за Россией право на доминирование в вопросах мирного урегулирования в Сирии, что, впрочем, оставляет некоторые вопросы открытыми. На этом точки соприкосновения у двух стран практически закончились. Москва явно не считает необходимым обсуждать с Вашингтоном проблему палестино-израильского урегулирования, покуда администрация Д. Трампа активно пытается реализовывать «план Кушнера». В Москве справедливо исходят из того, что указанная инициатива слабо реализуема и может только разжечь дальнейший конфликт. По Сирии последующие переговоры во многом заходят в тупик по причине того, что Вашингтон завязывает их на проблему иранского присутствия в регионе, которое президентская администрация США рассчитывает сократить существенным образом. С точки зрения американской администрации, ключом к успеху реализации указанного плана является внесение раскола между Москвой и Тегераном. Оставшись без поддержки своего «вынужденного союзника» в лице России, иранцы, якобы, неизбежно будут вынуждены пересмотреть объемы своего присутствия в регионе. Немаловажный акцент делается на то, что в условиях возрождения антииранских санкций и нарастающей внутриполитической борьбы Тегеран просто физически не сможет реализовывать активную региональную политику. Расчет Вашингтона, впрочем, здесь не совсем верен.

Степень внедрения, рекомендации по внедрению или итоги внедрения результатов НИР

Результаты НИР могут быть использованы для оптимизации внешней политики РФ на Ближнем и Среднем Востоке.

Публикации по проекту:


Слинько Е. В., Мещерина К. В., Шульгин С. Г., Зинькина Ю. В., Билюга С. Э., Коротаев А. В. Измерение внутриполитических дестабилизационных процессов: типы нестабильности и их связь с социально-политическими и экономическими факторами // В кн.: Системный мониторинг глобальных и региональных рисков / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, К. В. Мещерина. Вып. 9. Волгоград : Учитель, 2018. Гл. 7. С. 95-114.
Исаев Л. М., Байгужина Л. Р. Почему курдам не удалось создать собственное государство? // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2018. № 6. С. 90-98.
Zinkina J., Shulgin S., Andreev A., Aleshkovski I., Korotayev A. Forthcoming changes in world population distribution and global connectivity: implications for global foresight // International Journal of Foresight and Innovation Policy. 2018. Vol. 13. No. 3/4. P. 169-186. doi
Мещерина К. В., Коротаев А. В., Шишкина А. Р., Милюкова А. А. Гендерные измерения ценностных ориентаций Афразийской зоны нестабильности // В кн.: Системный мониторинг глобальных и региональных рисков / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, К. В. Мещерина. Вып. 9. Волгоград : Учитель, 2018. Гл. 5. С. 248-295.
Исламистские движения на политической карте современного мира / Отв. ред.: А. Д. Саватеев, Л. Е. Гринин. Вып. 3: Афразийская зона нестабильности. Институт Африки РАН, 2018.
Гринин Л. Е., Коротаев А. В. Исламизм и его роль в исламском обществе: общие характеристики, функции и социальная база // В кн.: Исламистские движения на политической карте современного мира / Отв. ред.: А. Д. Саватеев, Л. Е. Гринин. Вып. 3: Афразийская зона нестабильности. Институт Африки РАН, 2018. Гл. 3. С. 29-73.
Гринин Л. Е., Коротаев А. В. Современный исламизм: анализ основных функций и характеристик. // Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2019. № 2. С. 92-114. doi
Коротаев А. В., Романов Д. М., Медведев И. А. Эхо «арабской весны» в Восточной Европе: опыт количественного анализа // Социологическое обозрение. 2019. Т. 18. № 1. С. 56-106. doi
Grinin L. E., Korotayev A. Afroeurasisches Weltsystem: Seine Ursprünge, Geschichte und sein Stellenwert // Zeitschrift für Weltgeschichte. 2018. Vol. 19. No. 1. P. 13-56. doi
Korotayev A., Zinkina J., Zlodeev D. Great Divergence of the 18th Century? // Cliodynamics: The Journal of Quantitative History and Cultural Evolution UC Riverside. 2018. Vol. 9. No. 2. P. 108-123. doi
Хайруллин Т. Р., Коротаев А. В. Турецко-катарский альянс в борьбе за региональное лидерство // В кн.: Системный мониторинг глобальных и региональных рисков / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, К. В. Мещерина. Вып. 9. Волгоград : Учитель, 2018. Гл. 10. С. 370-428.
Коротаев А. В., Медведев И. А., Шульгин С. Г., Слинько Е. В., Билюга С. Э., Малков С. Ю., Халтурина Д. А., Дербилова Е. В., Зинькина Ю. В., Романов Д. М. Системы глобального мониторинга рисков социально-политической дестабилизации: опыт систематического обзора // В кн.: Системный мониторинг глобальных и региональных рисков / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, К. В. Мещерина. Вып. 9. Волгоград : Учитель, 2018. Гл. 1. С. 5-94.
Коротаев А. В., Романов Д. М., Билюга С. Э., Халтурина Д. А. Влияние удельного числа интернет-пользователей на потенциал дестабилизации: предварительный количественный анализ // В кн.: Системный мониторинг глобальных и региональных рисков / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев, К. В. Мещерина. Вып. 9. Волгоград : Учитель, 2018. Гл. 6. С. 222-247.
Малков С. Ю., Зинькина Ю. В., Коротаев А. В. К математическому моделированию степенных и сверхстепенных распределений в социальных системах // В кн.: История и математика. Социально-экономические аспекты истории и современности / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018. Гл. 6. С. 148-176.
Grinin L. E., Korotayev A., Tausch A. Introduction. Why Arab Spring Became Arab Winter, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi Ch. 1. P. 1-24. doi
Korotayev A., Vaskin I., Bilyuga S., Ilyin I. Economic Development and Sociopolitical Destabilization: A Re-Analysis // Cliodynamics: The Journal of Quantitative History and Cultural Evolution UC Riverside. 2018. Vol. 9. No. 1. P. 59-118. doi
Коротаев А. В., Билюга С. Э. Какие страны генерируют кондратьевские волны в глобальной динамике ВВП в современном мире? // В кн.: Кондратьевские волны: к 125-летию Н. Д. Кондратьева 2018 / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018. Гл. 9. С. 162-187.
Малков С. Ю., Слинько Е., Билюга С. Э., Тимофеева М. Эмпирический анализ межстрановых отличий ценностных установок // Вестник Московского университета. Серия 27: Глобалистика и геополитика. 2018. № 1. С. 18-29.
Akaev A., Пантин В. Central Asia as the economic and geopolitical tension nexus: Some implications for the world futures // World Futures. 2018. Vol. 74. No. 1. P. 36-46. doi
Кондратьевские волны: к 125-летию Н. Д. Кондратьева 2018 / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018.
Зинькина Ю. В., Шульгин С. Г., Коротаев А. В. Динамика глобальной торговой сети в XIX – начале ХХ в. Опыт формально-математического анализа // В кн.: История и математика. Социально-экономические аспекты истории и современности / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018. Гл. 4. С. 81-90.
Гринин Л. Е., Коротаев А. В. Оцифровывая исторические процессы // В кн.: История и математика. Социально-экономические аспекты истории и современности / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018. Гл. 1. С. 5-10.
Исаев Л. М., Коротаев А. В., Мардасов А. Г. Метаморфозы межсирийского переговорного процесса // Мировая экономика и международные отношения. 2018. Т. 62. № 3. С. 20-28.
Issaev L., Korotayev A. Revolution Wave 2013-2014: Raising the Question, in: Plunging into Turmoil in the Aftermath of Crisis. Cambridge : Cambridge Scholars Publishing, 2018. Ch. XI. P. 207-223.
Гринин Л. Е., Билюга С. Э., Коротаев А. В., Гринин А. Л. Социально-политическая дестабилизация и возраст государства: предварительные результаты количественного анализа // В кн.: История и математика. Социально-экономические аспекты истории и современности / Отв. ред.: Л. Е. Гринин, А. В. Коротаев. Волгоград : Издательство "Учитель", 2018. Гл. 3. С. 54-80.
Korotayev A., Bilyuga S., Shishkina A. GDP Per Capita and Protest Activity: A Quantitative Reanalysis // Cross-Cultural Research. 2018. Vol. 52. No. 4. P. 406-440. doi
Шишкина А. Р., Медушевский Н. Роль ООН в преодолении миграционного кризиса в ЕС // Теории и проблемы политических исследований. 2018. Т. 7. № 2А. С. 42-49.
Korotayev A. The 21st Century Singularity and its Big History Implications: A re-analysis // Journal of Big History. 2018. Vol. 2. No. 3. P. 73-119. doi
Turchin P., Currie T. E., Whitehouse H., François P., Feeney K., Mullins D., Korotayev A. Quantitative historical analysis uncovers a single dimension of complexity that structures global variation in human social organization // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2018. Vol. 115. No. 2. P. E144-E151. doi
Коротаев А. В., Зинькина Ю. В., Слинько Е. В., Билюга С. Э. Возраст, ценности и модернизация в глобальной перспективе // Вестник Московского университета. Серия 27: Глобалистика и геополитика. 2018. № 1. С. 45-67.
Korotayev A., Grinin L. E. The Middle East in the World System Context in Comparison with India and China: Some Backgrounds of Islamism in the MENA Region, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi P. 27-57. doi
Korotayev A., Grinin L. E. Islamism and Its Role in Modern Islamic Societies, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi P. 59-124. doi
Korotayev A., Grinin L. E. Perturbations in the Arab World During the Arab Spring: A General Analysis, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi P. 125-156. doi
Korotayev A., Grinin L. E. Arab Spring, Revolutions, and the Democratic Values, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi P. 157-216. doi
Korotayev A., Grinin L. E. General Conclusion to the Monograph. Mena Region and Global Transformations. Arab Spring and the Beginning of the World System Reconfiguration, in: Islamism, Arab Spring, and the Future of Democracy. World System and World Values Perspectives. Dordrecht : Springer, 2019. doi P. 347-364. doi
Коротаев А. В., Юрьев С. Е. К системному анализу количественных показателей развития образовательных систем арабских стран // Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2018. № 1. С. 65-79. doi