• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Гражданское население СССР в период Второй мировой войны: жизнь и смерть в оккупации

2011
Подразделение: Международный центр истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий

Коды по классификатору Elibrary:
03.00.00 История. Исторические науки
03.29.00 История отдельных процессов, сторон и явлений человеческой деятельности

Истории Второй мировой войны посвящен обширный и постоянно пополняемый корпус научной литературы, и тем не менее некоторые аспекты изучены недостаточно. Одна из таких, требующих дальнейшей разработки, тем – жизнь гражданского населения на оккупированных нацистами территориях Советского Союза. Советская историография – по очевидным политическим причинам – занималась преимущественно «сопротивлением» — подпольщиками и партизанами, игнорируя коллаборационизм, геноцид советских евреев и другие социальные группы и явления. За последние 20 лет, после того как были открыты советские архивы и изменилась идеологическая конъюнктура, появился ряд зарубежных и отечественных исследований, частично восполняющих эти лакуны, но коллаборационизм советских граждан, и Холокост на территории Советского Союза по-прежнему остаются одними из наименее изученных аспектов истории Второй мировой войны.

История Холокоста, также как история коллаборационизма относятся к ключевым проблемам истории Второй мировой войны. Данное исследование призвано способствовать заполнению существующих лакун в изучении этих явлений. Исследование посвящено проблемам, традиционно включаемым в сферу исторической антропологии, истории ментальностей, микроистории (повседневность, эволюция идейного поля «маленького человека», изменение гендерных и поколенческих отношений, отношения «свой»-«чужой», отношение к смерти, топосы коллективной памяти и т.п.). Исследование ведется на базе источников личного происхождения – воспоминаний и интервью советских евреев и свидетелей Холокоста на советских территориях, с одной стороны, и мемуаров коллаборационистов, с другой. Создание если не объективной, то многогранной картины событий войны путем изучения разных, в том числе контрастных и конфликтных, мемориальных нарративов является, на наш взгляд, актуальной научной и в определенной степени общественной задачей. К задачам проекта следует также отнести введение в научный оборот и анализ новых, а также слабо или вообще не изученных источников: материалов экспедиции в субботнический поселок Приморский Волгоградской обл. [июль 2011], нескольких коллекций интервью с советскими евреями, пережившими Холокост, мемуаров сотрудников коллаборационистской печати – Л.Т. Осиповой и В.Д. Самарина).

В результате работы над проектом были сделаны определенные выводы в анализе векторов поведения разных групп гражданского населения на оккупированных территориях:

  • Холокост на территории СССР существенно отличался от нацистской политики геноцида в Западной Европе. Если евреев Франции или Бельгии вывозили в лагеря смерти в Польше, то на территории СССР истребление евреев происходило на месте, нередко на глазах окружающего населения. Отношение окружающего населения становилось ключевым моментом, во многом определявшим возможность спасения или — в редких случаях — сопротивления.

  • Одной из групп окружающего населения – не самой многочисленной, но довольно влиятельной – были коллаборационисты – как случайные, ставшие таковыми под воздействием обстоятельств, так и, что важнее, идейные. В данном исследовании рассмотрены истоки такого явления, как идейный коллаборационизм (обстоятельства военного времени, а также советская политика 1920-1930-х годов, в том числе коллективизация, антирелигиозная кампания, террор); обрисован психологический портрет коллаборациониста-интеллигента; изучено его отношение к коммунизму, нацизму и еврейскому вопросу, его взгляды на будущее России; определена ценность мемуаров коллаборационистов как источника по истории оккупационной политики и нацистским преступлениям, по истории советского общества, чьи ценностные ориентиры и поведенческие стереотипы, сформировавшиеся при советской власти, особенно ярко проявились в экстремальных условиях оккупации, по социальной истории и истории повседневной жизни в оккупации и, наконец, по истории «второй волны» русской эмиграции.

  • Поведение основных жертв нацистских преступлений на оккупированных территориях – евреев – не было специфически героическим или специфически виктимным. Еврейское население в массе своей не стремилось погибать за свою веру или за свою нацию (как то предписывали разные традиционные литературные  модели); к борьбе с оккупантами они также были не готовы и старались до последнего приспосабливаться к ухудшающимся условиям (выселение, гетто, лагерь) или мимикрировать под неевреев. На основании изученных нами устных биографических рассказов пожилых информантов советское еврейство предвоенных лет представляется – несмотря на сохранение ряда обрядовых практик – вполне секуляризованным и открытым «большому обществу», членом «семьи  народов». Те, кто выжил и дожил до времен интервьюирования (1990-х – 2000-х годов), в большинстве своем осмысляли (по крайней мере, по прошествии времени осмысляют) свое спасение в секулярно-реалистической парадигме, а не в религиозно-мистической – за исключением случаев, когда память информантов, оказавшихся в эмиграции (в Израиле или США), подверглась трансформации в рамках традиционного религиозно-националистического мировоззрения.

  • Свидетелей Холокоста на оккупированных советских территориях можно классифицировать по разным признакам (национальность, уровень религиозности, уровень образования, место жительства, степень близости с евреями, степень локального антисемитизма и проч.). Из многочисленных категорий этой обширной группы мы выбрали субботников – категорию лиминальную, чье иудейское вероисповедание выделяло их из окружающего русского крестьянства и ставило их под угрозу преследований наряду с евреями; наши информанты еще и жили еврейском колхозе, что только повышало степень ассоциирования их с евреями. И тем не менее, убийство евреев не было сочтено знаковым событием в истории поселка (колхоза), ни даже апогеем немецкой жестокости. Экстремальные условия, угроза собственной жизни, прежде всего, голод приводили к тому, что все усилия людей были сконцентрированы на выживании, добывании пищи; ресурсы для сочувствия и тем более помощи еврейским соседям были ограничены; в послевоенный период память о геноциде евреев, не поддерживаемая официальными мемориальными технологиями, угасала. Подобная сравнительная индифферентность к негероической гибели евреев (в отличие от отношения к расстрелу пионеров-героев), обусловленная тяжестью собственной ситуации и практической неспособностью помочь, представляется репрезентативной для многих категорий свидетелей Холокоста, а значение геноцида евреев для соседей и прочих наблюдателей, как оно описывается в современном холокостном дискурсе, — преувеличенным.

Публикации по проекту:


Зеленина Г. С. «Жиды проводят агитацию»: религиозные практики советских евреев в годы войны // В кн.: «Старое» и «новое» в славянской и еврейской культурной традиции / Отв. ред.: О. Белова. Вып. 39. М. : Сэфер, 2012. С. 143-164.
Будницкий О. В. Мужчины и женщины в Красной армии (1941-1945) // Cahiers du Monde Russe. 2011. Т. 52. № 2-3. С. 405-422.