Чжунготун

Сегодня исполняется 70 лет блестящему китаисту, кандидату исторических наук, доценту Школы востоковедения факультета мировой экономики и мировой политики ВШЭ Андрею Олеговичу Виноградову. Об истории семьи, Китае настоящем и выдуманном, 36 стратагемах и о том, как китайцы их используют, юбиляр рассказал в интервью.

В третьем поколении

Почему я стал востоковедом и китаистом? Это судьба, на мой взгляд, нелегкая. Хотя я старался ее избежать: хотел стать художником. Но судьба оказалась сильнее.

Дело в том, что востоковедом был мой дед, Александр Иванович Анисимов. Родом из крестьян Касимовской губернии, он приехал в Москву, выучился на инженера, работал в ЦАГИ им. Жуковского. Строил, правда, не самолеты, а ветряные электростанции, если не ошибаюсь, где-то в Казахстане. Но тут оказалось, что стране нужны востоковеды, и деда вернули в Москву и послали в МИВ, Московский институт востоковедения им. Н.Н. Нариманова, изучать японский. Поскольку отношения с Японией были уже тогда крайне непростые, военных переводчиков с японского готовили загодя. Там, кстати, Александр Иванович встретил землячку, Александру Ивановну, ставшую его женой и сопровождавшую его во всех многочисленных командировках — в Китай, в послевоенную Германию, в Афганистан. У бабушки не было высшего образования (они познакомились в столовой института), после знакомства с дедом она никогда не работала (сохранилась ее визитка, где написано просто «Анисимова Александра Ивановна»). Но она была настоящей женой дипломата, мудрой и заботливой. Они и умерли с разницей в два месяца: после смерти деда бабушке не стало о ком заботиться.

После окончания второго института деда направили не в Японию, а в Китай: к тому времени уже произошли события в Маньчжурии, которые в Китае сегодня некоторые предлагают считать началом Второй мировой войны (на мой взгляд, неверно, но это отдельная тема). Направили по линии Минвнешторга в Урумчи, в торгпредство. Но поскольку дед за работу в Китае был награжден орденом Боевого Красного Знамени, это была, как я понимаю, не просто торговая миссия, а поставки оружия и снаряжения для китайской армии, сражавшейся с японцами.

В Урумчи практически выросла моя мама, которая, получается, с детства была связана с Китаем. Там родился мой дядя. Любопытно, что в это же время в Урумчи работал отец нашего известнейшего дипломата и блестящего китаиста, чрезвычайного и полномочного посла РФ в Китае Игоря Алексеевича Рогачева, который, в свою очередь, учился на одном курсе с моими родителями.

Потом дед работал в Германии, в Магдебурге, тоже в торгпредстве. Затем в Кабуле. Но Китай навсегда остался первой любовью. Особенно для мамы, до конца жизни сохранившей любовь к Китаю и китайскому языку (несмотря на то, что она хорошо владела немецким, неплохо знала английский, уже после окончания института выучила французский и сносно могла общаться на идиш). Преподавание китайского в конце концов и стало ее профессией до конца жизни. А с папой они познакомились в Московском институте востоковедения, том самом, где в свое время учился дедушка. Увы, институт в 1954 году расформировали, поэтому оканчивали мои родители (как и их сокурсники) МГИМО.

Почему мама пошла учить китайский, мне понятно. А вот почему папа решил учить китайский, я не мог понять никогда. Впрочем, он так и не смог его выучить, что не помешало ему сделать успешную карьеру, но по другой, общественной, линии. Хотя, как он рассказывал, ему пару раз удалось блеснуть любимой фразой на китайском про льва, который умер («шицзы сыла»). В частности, когда он сопровождал в поездке по СССР тогдашнего комсомольского лидера КНР Ху Яобана, будущего Генерального секретаря ЦК КПК.

Кстати, папа, который гордился тем, что он «шпана с Зацепы» (ныне Павелецкая площадь, бывшая когда-то Зацепской, поскольку там находилось трамвайное депо), по линии мамы, которая умерла, когда папе было 10 лет, оказался из дворянского рода Грушецких. Это выяснилось в конце 90-х благодаря чудом сохранившимся документам. Правда, семейное предание о том, что красавица из рода Грушецких была женой Ивана Грозного, оказалось неправдой: Агафья Грушецкая была женой Алексея Федоровича, старшего брата Петра Первого.

Впрочем, это все к нашей теме не относится. Тем более что меня всегда больше интересовала история рода Виноградовых, священников, философов, филологов. Но здесь документов не сохранилось. Про деда знаю только то, что он был из семьи священника, работал в системе профессионально-технических училищ, а в 1934-м получил выговор за либерализм и мягкотелость.

© Высшая школа экономики

В Институте востоковедения однокурсниками родителей, помимо уже упомянутого Игоря Алексеевича Рогачева, были и другие известные китаисты. Например, в одной группе с мамой учился будущий академик Владимир Степанович Мясников, а в одной группе с папой — Галина Вениаминовна Куликова, бессменный фактический руководитель Общества советско-китайской и российско-китайской дружбы, удостоенная высшей награды КНР — ордена Дружбы, который ей вручал лично Си Цзиньпин (кроме Куликовой, кавалером этого ордена в России является только президент Владимир Путин). Поэтому в Институте Дальнего Востока, который сегодня называется Институт Китая и современной Азии, меня поначалу многие называли по ошибке Олегом. Галина Вениаминовна и сейчас так называет.

Его учили понемногу…

Не буду отрицать, что способности к языкам у меня были. Тем более что мама любила вставлять в свою речь слова из языков, которые знала. И слух был неплохой — сказались занятия музыкой, наверное. Однако любимыми предметами были все же математика (я учился в школе с математическим уклоном, как тогда говорили) и рисование. А поскольку художником меня явно никто не хотел видеть, я пытался совместить филологию и математику — отсюда увлечение структурной лингвистикой. Это в тот момент было новое направление, не сулившее карьерных перспектив. Тем не менее этот опыт помог мне и в изучении китайского, да и вообще в структурировании собственного мышления. А математика помогла впоследствии, когда Владимир Степанович Мясников предложил мне написать диссертацию о входивших тогда в моду математических методах исследования и прогнозирования международных отношений. Диссертация была защищена более чем успешно, хотя я писал скорее о том, что математические методы имеют ограниченное применение в сравнении с опытом и интуицией исследователя. Скажу сразу, что с годами я только укрепился в своем мнении, вопреки тому, что сегодня существует, похоже, просто повальное поветрие считать все и вся. Я полностью согласен с нашим известным экономистом Михаилом Хазиным, что необходимо прежде всего понимать, что ты считаешь, как и — главное — зачем. И четко осознавать, где выбранная модель применима, где нет и какие ограничения имеет. Любая математическая модель учитывает лишь некоторые выбранные факторы и условия, в рамках которых она работает. А другие условия, которые могут быть решающими для анализа, не учитывает. Это прекрасно описано в нашумевшей в свое время книжке Нассима Талеба «Черный лебедь». Впрочем, на мой взгляд, для доказательства этого вполне очевидного факта совершенно не нужно было писать толстую книгу.

Еж — птица гордая

Понятно, что в конце концов я поступил в ИСАА при МГУ на социально-экономическое отделение с китайским языком. И окончил его по специальности «экономист — востоковед — переводчик китайского языка». Хотя диссертацию пришлось защищать уже по специальности «история международных отношений». Но это тоже, похоже, моя судьба: я всю жизнь занимаюсь всем и сразу, не очень вписываясь в принятые научные и жизненные клише. За свою жизнь я был одновременно и ученым, и практиком (9 лет работы в Специальной редакции вещания на Китай), и журналистом многочисленных изданий (в 90-е участвовал в создании газеты «Сегодня», где был выпускающим редактором и руководителем отдела выпуска, журналов «Главная тема» и «Однако», был заместителем главного редактора журнала «Профиль» и т.д.), и политтехнологом, и спичрайтером (в том числе в Госдуме и Совете Федерации), и бизнесменом (а кто в 90-е им не был?), и консультантом-переводчиком различных фирм, и колумнистом (в журнале «Прогнозис»). Да и сейчас я преподаю в ВШЭ такие разные курсы, как «Экономика Китая», «Новейшая история Китая», «Политкультура и политпроцесс в Китае» (это относится скорее к культурологии), веду научно-исследовательский семинар «Стратагемность в политическом и бытовом мышлении китайцев» (сложно сказать, к чему это относится, возможно, к сфере национальной психологии). Впрочем, семинар сейчас не веду, но надеюсь возобновить.

И одновременно много чем занимаюсь в родном для меня Институте Дальнего Востока (ныне Институт Китая и современной Азии). Руковожу Центром социально-экономических исследований Китая, экспертно-аналитической молодежной лабораторией Китая и Восточной Азии. Участвую в подготовке аналитических записок для различных ведомств (я член специальной аналитической группы и главный редактор издания «Аналитические записки ИКСА РАН»). Вхожу в состав ученого совета и редакционно-издательского совета. Так что скучать не приходится. Но я всегда любил поговорку «Еж — птица гордая: не пнешь — не полетит». Вот и стараюсь себя пинать, чтобы быть в тонусе. Пока есть силы.

Кто такой востоковед

Мы все даже не европейцы, а европоцентристы — так устроено наше образование и наше мышление. Особенно в плане истории: мы прекрасно знаем историю Европы и историю отношений России с Европой на протяжении последней тысячи лет. Мы с детства все знаем про мушкетеров, Ричарда Львиное Сердце, войны Красной и Белой розы, Столетнюю и Тридцатилетнюю войну… И ничего не знаем про империи Юань и Мин. Я уж не говорю про империю Великих моголов, которую путают с монголами, и про историю другой великой империи, существовавшей на территории нынешней Индонезии. Даже про монголов, история которых пересекалась с российской историей неоднократно, мы знаем меньше, чем про историю, допустим, Литовского царства.

Фото из личного архива Андрея Виноградова

Это характерно не только для нас, а фактически для всего мира и связано с тем процессом, который британский антрополог Джек Гуди в своей книге назвал «похищением истории». По мнению Гуди (с которым я полностью согласен), этот процесс, начавшийся со времени географических открытий, состоит из навязывания всем странам Земли европейского мировоззрения, европейских представлений о том, как развивалось человечество и за счет чего. Процесс можно условно разделить на три части: похищение времени, похищение пространства и навязывание представлений о самой сути исторического процесса.

Проще всего понять смысл «похищения времени». Мы все сегодня живем в системе временных координат, которая берет свое начало от Рождества Христова, делим неделю в соответствии с семью днями творения, отдыхаем в воскресенье, Новый год справляем зимой и т.д. Это воспринимается естественным с точки зрения глобализации, но накладывает свой отпечаток на наше мышление. Среди тех, кто этому сопротивляется, могу назвать ортодоксальных евреев, Русскую православную церковь и практически все население так называемого Востока, которое на бытовом уровне продолжает придерживаться национальных традиций. Здесь наиболее яркий пример, пожалуй, именно Китай, сохраняющий в своих праздниках и обычаях лунный календарь.

«Похищение пространства» — вещь менее заметная, но тоже накладывающая свой отпечаток на восприятие мира. Начнем с того, что мы представляем мир в проекции фламандского ученого Меркатора, который жил в XVI веке. В этой проекции масштаб не является постоянным. Он увеличивается по мере удаления от экватора, поэтому страны, которые от него дальше, кажутся больше. Это приводит, например, к тому, что Швеция на нашей карте выглядит вполне себе сравнимой с Индией, хотя на самом деле это совсем не так: ни по площади, ни тем более по населению Швеция с Индией никак не сравнима (по населению разница почти в 150 раз). Мы вообще слабо представляем себе разницу в масштабах стран Востока и Запада. Все население той же Швеции (далеко не карликовой страны по европейским меркам) — это население одного не самого большого города в Китае, так же как все население России немногим больше населения одной китайской провинции Гуандун (при этом ВВП РФ меньше ВВП Гуандуна).

Но более важно здесь даже само деление на Восток и Запад, которое имеет смысл лишь в противопоставлении. Востоком называется все, что не относится к европейской и англосаксонской цивилизациям, независимо от географического положения (напомню, что для Китая, например, Индия географически является западом, а Австралия и США — востоком). Именно поэтому для стран, которые мы сегодня называем мировым большинством, больший политический и географический смысл имеет противопоставление Север — Юг.

© Высшая школа экономики

Ну и последнее — это само представление об истории как линейном прогрессе, которое даже в той самой Европе появляется лишь в Новое время, с появлением науки в современном смысле слова и рационального отношения к истории (наиболее ярким проявлением данного представления об истории как линейном прогрессе можно считать исторический материализм Маркса, представляющий развитие от низшего к высшему путем смены общественных формаций). Это не свойственно ни религиозному сознанию, ни традиционным для Востока представлениям об истории как циклическом процессе.

Так вот востоковедение позволяет отчасти избавиться от всех этих перекосов, связанных с европоцентризмом, и попытаться взглянуть на мир с другой точки зрения, в которой Европа, например, является не центром мира и мировой культуры, а разбогатевшей в результате экспансии и ограбления колоний далекой оконечностью огромного континента, история которого (континента) насчитывает не два тысячелетия, а намного больше.

Понять, что сам термин «Восток» по своей сути неверен. И востоковедение — это единая наука только в том смысле, что для изучения многочисленных стран и регионов, находящихся вне западной культуры, методы и модели, разработанные на основе европейского опыта и европейских представлений о том, как должно быть устроено государство и общество, категорически не подходят. Это, кстати, не так просто, как кажется, — избавиться от стереотипов, знакомых с детства.

Невеликая китайская стена

В наше время Китаем интересуются многие, отсюда и масса мифов и домыслов, связанных с Китаем. Тем более что сами китайцы иногда с радостью способствуют их распространению. Начиная с Великой Китайской стены, самой известной достопримечательности Китая, которая якобы является единственным искусственно выстроенным объектом, видным из космоса (не видно — проверяли). Но главное не в этом. Любой экскурсовод будет вам говорить, что это та самая Великая Китайская стена, которую построил великий император Цинь Шихуанди в третьем веке до нашей эры, объединивший страну в одно царство. Хотя на самом деле «та самая стена», разумеется, не сохранилась (отдельные ее остатки время от времени находят археологи). Та стена, что мы видим сейчас, выстроена в XVI веке совсем другим императором и совсем в другом месте — к востоку и северо-востоку от Пекина. И защищала она уже не от кочевников на западе, а от маньчжуров на востоке. Примечательно, что с военной точки зрения она практически ни разу не пригодилась: в 1644 году охранявший ее генерал У Саньгуй договорился с маньчжурами и сам открыл ворота заставы Шаньхайгуань, чтобы пропустить маньчжурские войска в Пекин для подавления крестьянского восстания Ли Цзычэна, свергнувшего императора. Маньчжурские войска прогнали крестьян, заняли Пекин и остались там на 360 лет, основав династию Цин (которая, замечу, наряду с монгольской династией Юань входит в китайскую династийную историю).

Фото из личного архива Андрея Виноградова

Генерал У Саньгуй, что пустил маньчжуров сквозь стену, считается в китайской истории главным предателем, имя его проклято на века и известно каждому китайскому школьнику. Хотя, если посмотреть с другой стороны, он по-своему пытался защитить своего императора (впрочем, у него были и личные причины мстить восставшим).

Стратагемы и стратагемность

Мне повезло: сразу после окончания института я попал на работу в Специальную редакцию вещания на Китай. Тогда это, пожалуй, была единственная возможность увидеть живых китайцев и поработать с ними бок о бок, применяя на практике китайский язык и совершенствуя его. Я играл с ними в пинг-понг, военные шашки (лужаньци), китайские шахматы (сянци), вел разные беседы. Потом уже, во время двух годичных стажировок в Китае, я учился не только языку, но и каллиграфии, традиционной китайской живописи гохуа, гимнастике тайцзицюань, китайскому массажу… А одновременно пытался становиться на их точку зрения и думать, как они.

Если говорить о разнице в мышлении, то ее лучше всего понять на примере китайских шахмат. В частности, быстрая смелая атака в стиле Михаила Таля в сянци будет обречена на поражение, поскольку доска, в отличие от европейских (индийских) шахмат, разделена «рекой» на две части — свою и чужую. Переходя на чужую сторону, фигуры слабеют, теряют в силе (некоторые вообще не могут перейти) — соответственно, непродуманная атака почти всегда заканчивается поражением. Поэтому противники в сянци не торопятся. Они маневрируют и выжидают, когда противник ошибется, строя различные ловушки и добиваясь стратегического превосходства.

Андрей Виноградов во время съемки документального фильма про Мао Цзэдуна. С внучкой «великого кормчего». Фото из личного архива Андрея Виноградова

На этом и основано специфически китайское понятие стратагемы, стратагемности. Его можно переводить как уловку, хитрость, но одновременно это еще и некая стратегия. С одной стороны, есть набор конкретных уловок, объединенных в известные «36 стратагем», большинство из которых основаны на опыте событий времен Чжаньго — «сражающихся царств» (V–III века до нашей эры). Стратагемы предельно лаконичны, в большинстве случаев это четыре иероглифа: «наблюдать пожар с другого берега», «убить чужим ножом», «под шумок умыкнуть овцу». Многое внешне похоже на наши традиционные хитрости или поговорки… Но важно другое: не то, что для каждого случая жизни может быть использована какая-то определенная стратегия, а то, что эти стратегии и уловки принято использовать в жизни. И их использование приветствуется в обществе.

В этом принципиальная разница. В европейской (особенно в русской) культуре хитрость не считается достоинством, она дозволяется только слабым женщинам, которые в русских сказках обычно помогают храброму и честному Ивану-дураку. Честность рифмуется с честью, открытостью, доблестью. Если человек выбирает нечестный путь, значит, он нечестный, подлый.

В китайской культуре подлый — это низкий, неблагородный, у которого изначально низкие, подлые устремления. А «благородный муж» (цзюньцзы) по определению имеет благородные цели, поэтому хитрости с его стороны не осуждаются, а приветствуются. Это отношение можно расценить как «цель оправдывает средства», но на самом деле все несколько сложнее. Об этом можно говорить долго.

Большим мастером стратагем был, кстати, Мао Цзэдун. Приведу пример. Когда Мао Цзэдун впервые приехал в Москву, на перроне Ярославского вокзала его встречала делегация, в составе которой были Молотов, Каганович и Микоян. И вот к перрону подходит поезд, останавливается, но из него никто не выходит. Все стоят. Ждут. Через какое-то время из поезда выходит помощник Мао Цзэдуна со словами: «Председатель приглашает вас к себе в вагон разделить с ним трапезу». Эта стратагема называется «превратить роль гостя в роль хозяина», то есть создать ситуацию, в которой вы из гостя на чужой территории превращаетесь в хозяина. А значит, и в хозяина положения.

© Высшая школа экономики

Не только знать, но и понимать

На мой взгляд, китаист — это не тот, кто хорошо выучил китайский язык. Знать язык, разумеется, необходимо. Но недостаточно. Китаист — это тот, кто способен понимать китайцев, быть с ними на одной волне. А для этого нужно хорошо знать историю (не только современную, но и древнюю), причем в том виде, в котором она преподносится китайцам. Понимать, чем эта история отличается от той, что знаем мы. И конечно, понимать хотя бы в общем виде, как китайцы думают, на какие стереотипы (или нарративы, как говорят сейчас) они опираются. Глубокое проникновение в культуру, на мой взгляд, это когда вы владеете основами каллиграфии (как каждый образованный китаец), представляете, что такое гохуа и чем это отличается от западной классической живописи, умеете играть в китайские шахматы и в настольный теннис, владеете основами тайцзицюань, ушу и точечного массажа. И представляете, что такое стратагемы…

Понятно, что это не сделает вас китайцем, вы все равно будете «северным варваром» (или «вайго гуйцзы» — заморским чертом, как раньше нас дразнили китайские дети). Но вы хотя бы приблизитесь к тому, чтобы китайцы называли вас «джунготун» — знаток Китая. И я горжусь тем, что знакомые китайцы меня иногда так называют. Пожалуй, это для меня даже важнее, чем научные регалии.

11 ноября