Видеть перспективу

Сегодня исполняется 75 лет известному японисту, переводчику и литератору Александру Николаевичу Мещерякову. Юбиляр рассказал о счастье иметь хороших собеседников в разных странах, непутевом самурае, японском романе в семи томах и любимом грузинском фильме «Не горюй».

Время мифа

Я всегда обращаю внимание на то, как вкусно мемуаристы рассказывают о своем детстве. Потому что детство — это время начала, время мифа и поэзии. Детское и отчасти юношеское восприятие недоступно уже взрослому человеку. Маленький человек воспринимает мир совсем по-особому. И люди, и предметы кажутся ему огромными, а впечатления, когда ты все видишь в первый раз, — необычайно острыми и яркими.

Я родился на Сивцевом Вражке. Это старая Москва, где каждый дом имеет свою физиономию. Учился в чудесной школе №59, где еще сохранилось несколько гимназических преподавателей. Это были люди наособицу. Учительнице биологии Фаине Львовне Герман я обязан замечательным уроком жизни. Однажды, когда мы с друзьями гоняли мяч на школьном дворе, она подошла ко мне и спросила: «Слушай, зачем тебе такие длинные волосы, когда это так модно?» Я тогда о моде не задумывался, просто не любил ходить в парикмахерскую, но действительно в то время все слушали «Битлз», и многие парни отращивали длинные волосы на их манер. Слова Фаины Львовны показались мне чрезвычайно правильными. Я постригся и на всю жизнь запомнил эту мысль — не подчиняться диктату большинства, а искать свой путь. Я и своим студентам говорю: «Вы изучаете японский язык. Выбрав такую редкую профессию, вы всю жизнь обрекаете себя на меньшинство. К этому нужно привыкнуть и этим нужно гордиться». Потому что все эти рейтинги, эта магия больших чисел, присущая современному обществу, совершенно не означают, что фильм, который посмотрели десять человек, хуже, чем тот, который увидели двадцать миллионов. Для меня высокий рейтинг, наоборот, означает, что почти наверняка этот фильм вряд ли для меня.

Жили мы в коммунальной квартире — мама, мамин брат дядя Витя и я. Среди наших соседей по коммуналке были и простые люди, и настоящие московские интеллигенты. Мама говорила, что в свое время здесь бывала Лиля Брик. Вообще, Москва того времени была очень маленькая. В соседнем доме жил, например, Булгаков, и мои старшие родственники могли с ним сталкиваться на улице, не подозревая, кто это. То есть я жил в пространстве, обжитом самыми замечательными людьми. Позже мы получили квартиру в Измайлове. И хотя это было собственное жилье с видом на лес, но вот эти прямые углы улиц и многоквартирные параллелепипеды действовали на меня угнетающе. Не говоря о том, что дорога из Измайлова до школы на общественном транспорте занимала 50 минут. Тогда это казалось ужасно долго. В общем, я не воспринимал Измайлово как свою малую родину.

«Одного китаиста нашей семье достаточно»

В старших классах у меня была такая фантазия, что я хорошо пишу сочинения. Курсов креатив-райтинга тогда еще не придумали, и я склонялся в сторону факультета журналистики. Но дядя Витя — а он был мне вместо отца — отговорил от этой затеи. Шел 1968 год. В то время у журналиста было два пути. Если ему повезло, и он попадал, скажем, в газету «Правда», ему приходилось врать. А если не повезло, он застревал в заводской многотиражке со всеми вытекающими оттуда статьями о передовиках производства. Дядькины аргументы показались мне убедительными.

Дядя Витя был китаистом и был доволен своей судьбой. «Но только одного китаиста нашей семье достаточно. Сейчас на подъеме Япония. Все хотят понять, как отсталая страна стала такой передовой. Вот ты выучи японский язык, получи образование и подумай, почему так получилось. А дальше можешь быть кем угодно. Хоть журналистом». Слава богу, я его послушал. И хотя в тот момент Японией я особенно не интересовался, но вкус к Востоку все-таки имел. В нашей 16-метровой комнате имелись вещицы, которые дядька вывез из Китая. В середине прошлого века Китай был бедной страной, и знающий человек мог купить там антиквариат совсем дешево. Были дома и китайские книжки. Так что к иероглифам я привык с детства, и они мне не казались чем-то уж очень экзотическим.

В те годы у желающих поступить в Институт восточных языков при Московском университете котировался китайский язык, потому что с Китаем у нас были ужасные отношения, и переводчики с китайского нужны были и в армии, и в пропагандистском аппарате. Котировался и арабский: с арабскими странами мы очень дружили, и арабисты активно ездили работать за границу. Японское же направление было популярно благодаря стремительному экономическому подъему этой страны. Многие мечтали попасть туда и «отовариться»: сфабрикованные там телевизоры и магнитофоны туманили взор. Я бы, может, и не прошел по конкурсу, но девочек принимали только 25 процентов, а они, как известно, взрослеют раньше мальчишек и вообще более аккуратные и трудолюбивые, а потому вступительные экзамены сдают лучше. Вот я и прошел. Тогда в ИВЯ была такая гадкая система, когда ты подавал заявление на один язык, а распределить тебя могли на другой. Но здесь я в первый и последний раз в жизни воспользовался блатом: знакомый дяди Вити работал в учебной части ИВЯ, и я попал туда, куда я хотел.

Что тут лучше, а что хуже?

Что дает японистика? Кроме знания японского языка, истории и литературы, она учит тому, что люди — разные и что одни и те же вещи можно делать по-разному. Писать можно горизонтальными строчками слева направо, а можно вертикальными справа налево. Есть можно вилкой с ножом, а можно и палочками. Что тут лучше, а что хуже? Таких примеров можно привести множество. И в какой-то момент ты понимаешь, что всякая культура уникальна — и русская, и японская, и китайская. Но важно не сделать следующий шаг, переведя свою культуру из ранга «уникальная» в ранг «лучше всех». Это может случиться (и случалось!) с самыми разными народами. Познакомившись с живыми японцами, я увидел, что люди — они всюду люди. И среди миллионов русских, американцев, японцев есть те, с которыми не хочется иметь дело, а есть те, с которыми хочется подружиться. И ты любишь их вне зависимости от их места проживания. Ты ищешь и обретаешь собеседников, людей умных, добрых, интересных, живущих в самых разных странах. А это одна из самых главных целей в жизни — обрести собеседников.

Мне очень повезло, что после окончания университета я попал на курсы синхронного перевода (тогда ИВЯ уже переименовали в Институт стран Азии и Африки, и курсы создали при нем). Я никогда не хотел заниматься устным переводом, но слушателей курсов обещали послать в Японию. Мне тогда было 23 года, и это был первый случай, когда группу советских студентов отправили на полгода учиться в Японию. Там мы столкнулись с особенностями местной культуры, которые поначалу казались нам странными и к которым нас в Москве не готовили. Но, как постепенно выяснялось, у всего этого были свои причины — если исходить из того, что японцы не глупее тебя. Точно так же, как не глупее нас наши предки, хотя иногда кажется: ну какая у них была жизнь? Интернета нет, писали гусиным пером при свете свечи, на самолетах не летали. На самом деле наше преимущество состоит лишь в том, что мы знаем, что было потом. Это еще одна вещь, которую я хочу донести до своих студентов: не нужно думать, что мы умнее предыдущих поколений. И нам с вами через поколение-два будут удивляться. Как они жили в этих ужасных мегаполисах? Зачем они все там собирались в кучу и травили себя выхлопными газами, когда вокруг столько вольной земли?

«Ну ты совсем японец»

Я часто бывал в Японии и, безусловно, многому у японцев научился. Мои друзья в России часто говорили мне: «Ну ты стал совсем как японец!» Они имели в виду некоторую сдержанность в проявлении эмоций, пунктуальность, чрезмерную вежливость. И конечно, трудолюбие. Японцы, как и китайцы, очень трудолюбивы. В значительной степени это объясняется иероглифической письменностью. Наши дети уже к концу первого класса умеют писать и читать, а японцам для этого требуются многие годы. За двенадцать лет школы они выучивают 2 тысячи иероглифов. Это так называемый иероглифический минимум, которого достаточно для чтения газеты. А чтобы читать качественную художественную литературу, нужно в два раза больше. Гуманитарно образованный японец знает от 4 до 5 тысяч иероглифов. Но это пассивно. То есть он не все из них может написать, но он их узнает в тексте. Думаю, я знаю больше иероглифов, чем «обычный» японец, потому что долгое время занимался древними текстами, а там много диковинных иероглифов, которые сейчас вышли из употребления. Но это не значит, что мне нечему учиться. В последний раз я встретил незнакомый иероглиф буквально на днях. Век живи — век учись… Науке нужно быть благодарным за то, что ты всю жизнь учишься, а это интересно. А что касается преподавания, для меня это скорее миссия. Я считаю, что должен продолжать традицию и воспитывать квалифицированных специалистов. Надеюсь, что мне есть чем поделиться.

Роман в семи томах

Вернувшись из первой поездки в Японию, я понял, что не хочу заниматься ни одним из тех видов деятельности, к которым стремились те, кто увлекался материальной составляющей жизни. Я не мечтал попасть в союз советско каких-то там дружб. Не хотел работать с иностранными делегациями, что также давало доступ к поездкам в Японию. Меня интересовала наука. Но тут вставал вопрос: какая наука? В советское время, если ты занимался современностью, тебе все время приходилось подлаживаться под линию партии. И говорить правду ты не мог. Поэтому люди моего склада уходили от современных реалий в древность. На самом деле это своего рода парадокс. Очень часто суждения людей, которые занимаются современностью и не знают истории, чрезвычайно легковесны. И наоборот, зная, откуда что пошло, ты и современность понимаешь намного лучше. Я выбрал изучение традиционной Японии, написал несколько книжек.

Должен сказать, что человек, который занимался в то время древностью или Средневековьем, тем более если ты имел дело с Японией, в глазах интеллигенции имел исключительно высокий статус. Пара десятилетий начиная с конца 1960-х годов — это золотые годы для японской литературы в России. Как современной, так и классической. Я встречал геолога, который читал «Записки у изголовья» Сэй Сёнагон в тайге, при свете костра. А ведь эта дама жила почти тысячелетие назад. Тогда же на русский язык были переведены произведения таких первоклассных писателей, как Кобо Абэ, Кавабата Ясунари, Танидзаки Дзюнъитиро, Оэ Кэндзабуро.

За свою жизнь я тоже немало переводил. И древние тексты, и современную литературу. Одна из моих любимых работ — потрясающий роман Каги Отохико «Столица в огне». Действие происходит в неприятный для нынешних японцев период тоталитаризма (1930-е — первая половина 1940-х годов). Кага пишет о том, как жили простые люди при этом режиме, как была искажена их психика, как они надеялись и любили. Рекомендуя мне этот роман, мой друг, японский профессор Нумано Мицуёси, сказал: «Хорошо бы его перевести быстро. Потому что автор может умереть, а он ужасно хочет, чтобы его перевели именно на русский язык, ведь он начал писать под воздействием Толстого и Достоевского». Когда я познакомился с Кагой, ему было уже крепко за восемьдесят. Он оказался чрезвычайно приятным человеком, с которым есть о чем поговорить. Это тип человека, за который я люблю породившую его Японию. Вообще-то я решительно против того, чтобы раздирать произведение на части между несколькими переводчиками, но, поскольку работать нужно было быстро, а роман Каги Отохико, между прочим, больше «Войны и мира», пришлось поступить именно так. Переводили командой из семи человек. Большинство из них были в прошлом моими учениками. Когда все сдали мне свои куски, я потратил еще год на редактуру, но мы успели выпустить книгу до кончины автора. Роман вышел в 2020 году. Кага Отохико, правда, в силу самочувствия не смог приехать на презентацию в Россию, но записал видеоприветствие.

Русский человек с немного японским разрезом глаз

Я люблю взять какое-то явление и проследить его от начала до конца. Это мало кто умеет. Обычно исследователи фокусируются на какой-то одной теме или периоде. Но у меня есть счастливый опыт занятий как древностью, так и более современными вещами. Это позволяет видеть перспективу. Но для такого видения требуются годы напряженной работы.

Эпохой Мэйдзи я занялся, когда распался Советский Союз и открылись новые степени свободы. Я тогда подумал: хорошо, древность я знаю прилично, но что стало со страной потом? А потом была революция 1867 года, когда в закрытую веками страну хлынула западная культура. Это было турбулентное и страшно интересное время. О том, как японцы переживали это взаимопроникновение культур, я написал книгу «Император Мэйдзи и его Япония», которая в 2012 году получила премию «Просветитель».

После этого я выпустил еще несколько книг. В частности, это были биографические сочинения, поскольку меня интересовали не только большие общественные сдвиги, но и люди, которые осуществляли эти сдвиги. Но человек — это не только личность. У личности ведь есть и тело. Вот я и стал изучать японскую телесную культуру: этикетное поведение, одежду, пищевую диету, медицинские представления и так далее. Результатом стала книга «Стать японцем. Топография тела и его приключения». За неимением места скажу лишь об этикетности. У японцев очень регламентированное поведение. На каждое действие существует особая инструкция. В европейском понимании это сковывает, а вот японцу — наоборот! — облегчает жизнь, ибо избавляет от необходимости принимать решения. Когда я оказываюсь в Японии, мое телесное поведение автоматически становится японским, и я соблюдаю все необходимые условности. В Японии для меня так же естественно беспрерывно кланяться, как и смотреть сначала направо, а потом налево при переходе дороги. Другое дело, что я не хотел бы жить в Японии. Потому что, как я однажды определил, я — русский человек с немного японским разрезом глаз.

«Смех сквозь слезы»

Если считать вместе с переводами (а я считаю, потому что бывает, что перевести книгу труднее, чем написать свою), я издал больше тридцати книг. Про историю и литературу, про восприятие природы и историческую демографию, про гору Фудзи и японского императора. Сейчас я готовлю к печати автобиографию самурая Кацу Кокити. Он жил в первой половине XIX века. В Японии главы семейств часто объясняли на собственном примере детям, как им следует жить. А вот Кацу Кокити рассказывает потомкам, что он прожил непутевую жизнь и брать с него пример ни в коем случае нельзя. Вот такое удивительное сочинение.

Разумеется, жизнь не сводится к науке. Я много путешествовал и пешком, и на байдарке. Катался на горных лыжах. Всю жизнь играл в баскетбол. Провел немало времени в застольях. И хотя то, что я пишу как японист, не лишено эмоций и я никогда не скрываю своего отношения к предмету, существуют законы жанра, и в книжке про японскую историю не станешь писать про то, что тебе понравилась девушка или как ты собираешь грибы. А это тоже часть жизни, о которой хочется рассказать. На днях вышла моя последняя книжка — «Бывалые люди в небывалой стране». Там собраны рассказы про самых разных людей, с которыми свела меня судьба. Про русских, японцев, итальянцев, американцев. Одни рассказы ужасно смешные, другие трагические. Я называю их лоскутами, из которых, собственно, и сшито одеяло жизни. А сам жанр называю «смех сквозь слезы». В этом жанре я писал и свои романы. Когда я приносил их в издательство, мне говорили: неформат. В том смысле, что это и не приключенческий жанр, и не хоррор, и не юмористическая книжка. А жизнь ведь она и есть неформат. Сейчас смеешься, потом заплачешь, потом снова засмеешься. Лучший образец этого жанра — фильм «Не горюй» Георгия Данелии. Предыдущую книжку своей, скажем так, автобиографической серии я назвал «Записки предпоследнего возраста». Когда она вышла, меня спрашивали: а что дальше-то? На что я отвечал, что «Записки последнего возраста» я писать не стану.

7 февраля

Напишите нам

Вышка для своих