«То, что делает нас людьми»

Директор Центра психологического консультирования ВШЭ Ирина Вилориевна Макарова празднует юбилей. В интервью «Вышке для своих» она поделилась воспоминаниями о детстве в академгородках, учебе на психфаке МГУ и рассказала о способности болеть душой, которая делает нас людьми.

Одна абсолютно счастливая деревня

Мое детство прошло в академгородках, сначала в Иркутске, потом в Томске. Мой папа — москвич, учился в одном классе с Тарковским и Вознесенским, окончил химфак МГУ, защитился, а после вслед за своим научным руководителем Михаилом Федоровичем Шостаковским (создателем винилина) приехал работать в Иркутский ИОХ (институт органической химии). В 60-х годах это было модно среди молодых ученых — ехать в Сибирь, где открывались классные прогрессивные институты. В Иркутске папа встретил маму, тоже молодого ученого-химика, и родилась я.

Я долгое время была уверена, что жизнь во всем мире организована примерно так, как это было в академгородке, — интеллигентно. В Иркутск приехало много молодых, только что защитившихся москвичей и питерцев, энтузиастов от науки, как в фильме «Девять дней одного года». Рядом с ИОХом, на горе, находился Институт Солнца. В детстве я думала, что это какое-то фантастическое место, и хотела работать только там. Вообще, я никогда не сомневалась, что буду ученым-исследователем, как все взрослые вокруг меня. Когда папа стал заведующим лабораторией, у нас дома постоянно кто-то сидел: на полу, на диване, на стене. Играли на гитаре. Пели песни. Варили пельмени. В свободное время ходили в походы с палатками и пели те же песни у костра. Родители любили пеший туризм не меньше, чем науку, и еще долго после переезда в Томск мы ездили в отпуск в Иркутск, откуда рукой подать до Байкала. Я дважды объехала Байкал на теплоходе «Комсомолец». Раза два обошла пешком. Это сейчас я понимаю, какая вокруг была природа и как все это было классно. А лет в 11, когда я шла по берегу с рюкзаком, который весил примерно столько же, сколько я, и меня бил по попе привязанный к рюкзаку чайник, я подумала, что, когда я вырасту и у меня будут дети, я никогда не буду заставлять их ходить вокруг чего-то.

Работа, которая невкусно пахнет

Когда мне было шесть, мы переехали в Томск, и там уже была совсем другая жизнь. В Иркутске мы жили в доме с видом на Ангару и на весь остальной город на другой стороне реки. Если бы меня сейчас спросили, где я хочу жить, я бы сказала — там. В Томске нет Ангары. Там есть Томь и где-то вдалеке река Обь, которая тоже очень красивая, но к ней сердце как-то не прикипело. И архитектура там совсем, конечно, другая. В Томске мы вначале поселились в городе, а когда построили академгородок, перебрались туда. Это была знакомая мне история. Взрослые и дети, мы все друг друга знали и жили как одна большая семья. Помню, Новый год все сначала отмечали по домам, а потом выходили на улицу, поздравляли друг друга, угощали, запускали фейерверки, а ближе к двум часам ночи начинали ходить друг к другу в гости. У одних песни поют. У других — шарады загадывают. У третьих — спектакль: все мужчины переоделись и танцуют танец маленьких лебедей. На Масленицу и на другие праздники устраивали большие народные гулянья с хороводами. Это все филиал Академии наук курировал: выделял небольшую сумму, а дальше все сами ученые устраивали. Подключали нас, детей. И такие события, конечно, остались в моей памяти.

На Томск пришелся важный период моей жизни, связанный со взрослением. Там я окончила школу. Ничего интересного про первые годы учебы сказать не могу, но в старших классах я училась уже в школе в академгородке. Все мои одноклассники, одна половина родителей которых была докторами наук, а другая — кандидатами, хотели быть учеными. В основном физиками. Я тоже хотела, но не знала кем. То, что я никогда не буду химиком, я, ребенок химиков, знала с года или с двух. Я до сих пор терпеть не могу запах органической химии. По правилам химики должны были работать в халатах, чтобы не приносить из лаборатории домой этот едкий, противный запах, но так не получалось, и я думала, что это очень нехорошая работа, которая так невкусно пахнет. А потом, когда мы в школе стали изучать химию, я поняла, что это очень правильное решение: химия — это вообще не мое. Потом появилась мысль поступать в мединститут. А надо сказать, школа в академгородке была прогрессивная. К нам ходили психологи, проводили тренинги, тестировали, устраивали демонстрации. И я подумала, что вот я могу быть психологом, к примеру.

Не совсем классическая наука

Поступление на психологический факультет МГУ, наверное, самое большое счастье в моей жизни. Это я понимаю сейчас, а тогда я даже не поняла, что произошло. Психологов в СССР тогда учили в двух вузах: в МГУ и в Ленинградском университете. В МГУ вступительные экзамены были раньше. Я решила начать с него, но к поступлению не готовилась, подумала: будь что будет. И прошла. А потом оказалось, что некоторые мои однокурсники поступали на психфак несколько лет (притом что на сто мест тридцать было по квоте для рабфака и абитуриентов из союзных республик). Старшие ребята были люди осознанные, выстрадавшие это поступление, готовившиеся, и это можно только уважать. Со многими из них я дружила, дружу и продолжаю дружить. И благодарна за помощь в годы учебы, когда, особенно на первых порах, они нам пересказывали все непонятное доступным языком. Потому что, как я сейчас понимаю, на такие факультеты, как философский и психологический, совершенно невозможно поступать сразу после школы. У меня больше года была настоящая ломка, прежде чем я поняла, что происходит и нужно мне это или нет. И до сих пор есть сожаление, что слишком рано, слишком глупо, и, по большому счету, я просто не готова была в тот момент взять даже половину из того, что давали.

Психология — это ведь не совсем классическая наука. В ней много всего, что традиционными научными методами исследовать невозможно. Нужно принимать что-то на веру. Ведь было же в психологии несколько эпизодов, когда сами психологи начинали критиковать исследовательский подход и требовали, чтобы наука стала «понимающей». В том смысле, что надо понимать человека, а не исследовать. Но как только мы переходим в стан понимающих, что-то научное мы точно утрачиваем. Весь этот феноменологический подход про то, что нельзя людей сравнивать друг с другом, что нет никаких норм, что каждый человек — это индивидуальность и к нему важно подходить с такой точки зрения.

Я училась на кафедре нейро- и патопсихологии. Без ложной скромности скажу, попасть туда оказалось сложнее, чем на остальные кафедры, и это действительно был осознанный выбор. У нас преподавали корифеи. Например, Блюма Вульфовна Зейгарник — человек, который имеет в мировой психологии свой собственный эффект, который так и называется — «эффект Зейгарник». И вот она нас учила и пестовала. Методологию нам читал Юрий Федорович Поляков — гуру исследований тяжелых психозов, шизофрении. Начиная с третьего курса сначала один, а потом два дня в неделю мы работали в клиниках — неврологических, психиатрической клинике, клинике неврозов.

Все это было невероятно интересно. Вопрос в том, что к моменту поступления мой рефлексивный уровень был довольно скудным. И когда процесс самоисследования и самопознания в силу обучения на психфаке активизировался, мне пришлось нелегко. У нынешних студентов психфака есть одно огромное преимущество, которого не было у нас, — они могут пойти на терапию. Прямо с первого курса обучения. А у нас просто не было такой практики, по большому счету тогда и психотерапии в стране не было. Мы же вообще ничего не знали. И не будем забывать, что мы жили в закрытом государстве и все происходившее в западной психологии до нас долетало каким-то эхом. В годы моей учебы книги Фрейда и других именитых психологов выдавались в читальном зале под расписку. Купить их было практически невозможно. В СССР была своя советская психология, тоже, кстати, хорошая, и я благодарна школе Леонтьева и тому, что нам дали устойчивый теоретический фундамент, но практику мы познавали через личный опыт, применяя доморощенную психотерапию с рискованными практиками вроде марафонов психологического раскрытия. Представляете, сидели запертые по два-три дня в какой-то квартире и говорили друг другу без фильтров и без тормозов все, что думали о себе, друг о друге и вообще о происходящем.

Система — это не мое

Дипломную работу я писала в пульмонологическом отделении соматической клиники на материале групповой психотерапии с пациентами с бронхиальной астмой. Эту группу вела моя научная руководительница, которая никогда не училась вести психотерапевтические группы с психосоматическими пациентами. Все было экспериментально, но потребность в психотерапии была, и в групповой, и в индивидуальной, а людей, которые умеют это делать, не имелось. Начинали вот так и выплыли благодаря все-таки хорошему базовому психологическому образованию и чутью, которое ограждало нас и наших пациентов от тяжелых ошибок.

По окончании университета я распределилась в психиатрическую клинику и скоро оттуда сбежала. Все-таки реальная трудовая жизнь и практика в компании товарищей-студентов — это две большие разницы. А в реальности в то время психологи в клиниках занимались дифференциальной диагностикой. Либо меня бы отправили диагностировать и писать под копирку бесконечные заключения по молодым людям, которые не хотят служить в армии. Ни науки, ни служения людям в этом не было, и я, несмотря на обещания главврача заманчивых профессиональных перспектив, быстро оттуда уволилась.

Это был конец 80-х. В стране уже появлялись какие-то бизнесы, и я пошла методистом в образовательный бизнес, где мне платили 1500 рублей против 90, которые получал молодой, не имеющий степени преподаватель вуза. Потом ушла в декрет, а когда вышла, ситуация в стране с точки зрения работы была уже совсем другой. Работы не было. Институты разваливались, либо там не платили. Меня, правда, звали в Институт судебной психиатрии имени Сербского. Там после случая с Чикатило актуальными стали исследования маньяков и серийных убийц, чему меня, клинического психолога, тоже учили в университете, но я и во второй раз не смогла вписаться в психиатрическую систему. Система — это не мое. И тогда муж мне сказал: «Приходи к нам на кафедру преподавать психологию».

«Если к вам будет очередь, это успех»

Так я оказалась в Московском педагогическом государственном университете. Это был хороший период жизни. Несмотря на то что все в стране разваливалось, система образования держалась, и, как оказалось, мне понравилось преподавать. В какой-то момент, кроме МПГУ, меня пригласили в МГМСУ (Московский государственный медико-стоматологический университет имени А.И. Евдокимова), известный как 3-й мед. Я до сих пор встречаю в совершенно неожиданных местах своих студентов, которые говорят: «Вы изменили мою жизнь, теперь я психолог». Такие, например, есть среди выпускников химического факультета МПГУ и среди врачей-стоматологов.

В МПГУ я защитила диссертацию. Моим научным руководителем была Алла Константиновна Болотова. И когда ее пригласили стать деканом факультета психологии Высшей школы экономики, она позвала с собой меня. В 2003 году я пришла доцентом на кафедру общей психологии НИУ ВШЭ. Факультет тогда еще только создавался, но довольно быстро поднялся и стал очень хорошим факультетом. А потом получилось так, что Лариса Сергеевна Ушакова, тогда начальник управления по работе со студентами и выпускниками, решила, что Вышке нужен психолог для студентов, и эту должность предложили мне. Помню, Вадим Валерьевич Радаев спросил меня: «Вы знаете, как будете это делать?» Опыта организации психологической службы у меня не было. Более того, такого опыта тогда не было ни у кого. И хотя обычно я не столь уверена в себе, но тут на кону были мои мечты о психологическом консультировании студентов — боль, которая была со мной со времен моего собственного студенчества. Поэтому я сказала: «Даже не сомневайтесь, я сейчас все устрою». И еще спросила: «Что будет считаться успехом?», а он посмеялся и сказал: «Давайте договоримся так: если к вам будет очередь, это успех». И мы договорились на полгода.

Душа так трудится

Организация Центра психологического консультирования плохо совмещалась с преподаванием, и я решила сосредоточиться на новой задаче. Помню, я приходила на поточные лекции к первокурсникам, просила преподавателей дать мне 10 минут и рассказывала о центре. Приходила на факультеты с предложением провести тестирование психологического благополучия студентов. Консультировала я на Славянке пять дней в неделю по пять консультаций в день. А поскольку такой цифровой культуры, как сейчас, тогда не было, записаться на прием можно было по телефону или прийти в порядке живой очереди. И вот в какой-то момент директор здания на Славянке пожаловался на то, что с тех пор, как у них поселился психолог, к нему на весь коридор очередь сидит на полу и везде разложили свои учебники. Это был успех — всего через два месяца работы центра. Но еще примерно год я работала одна. Студентов становилось больше и больше. Коридора не хватало, и мы поняли, что надо расширяться. Сейчас в центре вместе со стажерами работает 20 человек. Мы открыли кабинеты в разных учебных зданиях — на Басманной, Покровке, Ордынке и на Вавилова, в общежитиях в Одинцово и Дубках.

Студенчество — очень непростой период жизни. У молодых людей в принципе нет понимания того, как они могут влиять на то, что происходит в их жизни. А у нынешнего поколения слишком мало опыта в преодолении, решении проблем, справлении. Когда дети, которых дома ограждают от любого эмоционального и физического дискомфорта, сталкиваются с первыми трудностями в учебе, в оценках, в личной жизни, для них это по-настоящему трагично. Недаром говорят, что тревожно-депрессивное расстройство — это болезнь XXI века. Но опять же, возвращаясь к своему первому курсу и сложностям с рефлексией, хочу сказать, что да, некоторые вещи переносить тяжело, тревожно и депрессивно. Но способность переживать, страдать, болеть душой — это то, что делает нас людьми. Душа так трудится. Хотя часто это выбивает почву из-под ног и выбраться самому, без помощи со стороны, сложно.

Если говорить о вехах, то одной из самых важных я назвала бы работу центра в ковид. Это было время, когда всем вдруг стало понятно, что ходить к психологу — это просто душевная гигиена, а не когда уже плохо контролируешь то, что происходит в твоей жизни. Время, когда все стали думать о вещах, над которыми раньше не особо задумывались: как бороться со стигмой, как позволить людям открыто говорить о своих душевных проблемах, как пойти не только к психологу, но и к психиатру и в некоторых случаях начинать принимать препараты. В ковид мы быстро получили разрешение выйти вживую, когда университет все еще оставался на дистанте. Мы работали не только со студентами, но и с преподавателями и сотрудниками, проводили психопрофилактические мероприятия, лекции, приглашали специалистов со стороны, и мы по-прежнему много всего организуем. Но сейчас у меня такой период жизни, когда мне хочется вернуться к исследованиям. Например, мы совместно со школьными психологами исследуем факторы, которые влияют на психологическое благополучие подростков школьного возраста. Это важно, потому что потом эти дети будут поступать к нам в университет.

13 марта