- A
- A
- A
- АБB
- АБB
- АБB
- А
- А
- А
- А
- А
«Словарь нельзя завершить — можно только приостановить работу»
© Высшая школа экономики
О семейных уроках, лингвистических экспедициях и аляскинском русском именинница рассказала «Вышке для своих».
Два семейных урока
Меня назвали в честь моей бабушки, журналиста Мирры Железновой. Я родилась через шесть лет после того, как ее расстреляли. Для середины XX века случай экстраординарный. Женщин арестовывали, но скорее как жен врагов народа. Тем более не расстреливали. Официально причиной приговора стало ее участие в антисталинском заговоре совместно с инженерами завода ЗИС, который они якобы готовили. Но совершенно очевидно, дело было в другом.
Мирра Железнова была сотрудником Еврейского антифашистского комитета. Вместе с Ильей Эренбургом расследовала зверства, совершенные нацистами в отношении евреев. В 1947 году она опубликовала в газете «Эйникайт» официальную информацию о количестве этнических евреев — Героев Советского Союза. Цифра была очень большой — 135 человек. В процентном отношении «этнические евреи» оказались на втором месте после «этнических русских». Эта публикация наделала много шума, и ее не забыли. Через несколько лет, в разгар кампании по борьбе с космополитизмом, Мирру Железнову арестовали. Те, кто видел ее дело после того, как архивы были рассекречены, говорят, что в папке лежало три листка: протокол единственного допроса, постановление о расстреле и доклад о том, что приговор был приведен в исполнение. Семье сообщили совсем другую версию событий. По ней, Мирре дали 10 лет без права переписки. В справке о реабилитации, которую выдали моей маме незадолго до моего рождения, говорилось, что бабушка умерла в лагере от воспаления легких. О судьбе этой удивительной, яркой женщины моя мама Надежда Железнова, тоже журналист, написала книгу. Мы работали над ней вместе, название придумала я: «Мою маму убили в середине XX века».
Из истории семьи я вынесла два урока. Первый урок — мамин. Естественно, в силу всех этих обстоятельств маму долго не принимали ни в один гуманитарный вуз, но она, окончив в молодости Московский технологический институт легкой промышленности, уже взрослым человеком с двумя дочками сумела-таки поступить на журфак МГУ и стать журналистом и писателем. А это значит, если человек чего-то хочет, он этого добьется. Второй урок я получила от отца, физика-ядерщика Бориса Бергельсона. На самом деле папа хотел стать филологом, но понимал, что с такой фамилией на филфак ему дорога заказана, и в 1947 году поступил в только что открывшийся МИФИ. Когда началась борьба с космополитизмом и евреев отовсюду стали выгонять, папу как внучатого племянника известного еврейского прозаика Давида Бергельсона, к тому времени арестованного как члена Еврейского антифашистского комитета, уж точно должны были выгнать, но не выгнали. Потому что он выступал за команду института на первенстве Москвы. Так и сказали: «А Бергельсон пусть бегает». У папы была очень непростая карьера со множеством препятствий, но он стал прекрасным специалистом, которого ценили и уважали коллеги. Отсюда второй урок: если ты способный человек, у тебя есть голова на плечах и ты будешь работать, то чем бы ты ни занялся, ты сможешь добиться успеха.
Что называется, фронда
Для меня это было важное знание, потому что к моменту окончания школы я так и не решила, чем хочу заниматься. И так получилось, что приятели позвали меня на олимпиаду, которую проводило отделение структурной и прикладной лингвистики (ОСиПЛ) МГУ, и неожиданно это оказался сплав всего, что мне нравится. Мне были интересны иностранные языки, и я любила решать задачки, а тут пришлось действительно шевелить мозгами. В общем, я увлеклась, заняла призовое место на олимпиаде и после школы на это отделение поступила (теперь оно называется «отделение теоретической и прикладной лингвистики»).
Это было необычное и абсолютно не советское место. Тогда структурная лингвистика была довольно новым и модным понятием. К моменту моего поступления отделение существовало чуть больше десяти лет, и люди там собрались соответствующие, стремящиеся к новому, современному. Преподавательский состав и мы, студенты, на традиционном филфаке считались фрондой, диссидентами от науки. Среди педагогов было много молодежи, а точнее, людей оттепели, и отношения между нами были демократичными в лучшем смысле этого слова, без иерархии и чинопочитания.
В университете я начала ездить в экспедиции, и это определило стиль моей жизни на годы вперед, привело в нее стольких разных людей, дало множество тем для работы. В каком-то смысле экспедиции, проводившиеся на ОСиПЛе под руководством Александра Евгеньевича Кибрика, заменяли собою многие лекции и книги. В поездках мы, студенты, которые в первую очередь должны были собирать словарь и грамматические данные, все-таки сталкивались с языком в реальной среде и начинали понимать, что его функционирование — сложный процесс с разнообразнейшим контекстом. Ну и любовь к путешествиям в принципе я ощутила именно во время университетских экспедиций. И не только к путешествиям. В экспедиции я встретила своего будущего мужа Андрея Кибрика — сына выдающегося лингвиста, моего учителя и научного руководителя профессора Александра Евгеньевича Кибрика.
Это из хорошего. Из плохого: во время учебы случилась очередная охота на ведьм, в результате чего о моем поступлении в аспирантуру пришлось забыть. На работу меня тоже не брали. И тогда наш замечательный заведующий кафедрой и основатель нашего отделения Владимир Андреевич Звегинцев устроил бартер. У него на рецензии лежала докторская диссертация замдиректора одного научного центра. Диссертация не самая блестящая. И Владимир Андреевич «обменял» ее на работу для меня. Но путь в аспирантуру МГУ для меня по-прежнему был закрыт. Поэтому через пару лет я поступила в заочную аспирантуру Института языкознания РАН и, защитив диссертацию по грамматике африканского языка бамана, стала искать свой путь в лингвистике.
Не «что», а «как» и «почему»
В университете нас учили, что лингвистика должна быть научной, точной, подкрепленной системой строгих доказательств. Андрей Анатольевич Зализняк, наш выдающийся учитель и путеводная звезда, был образцом красоты обращения с языковыми фактами. Но, честно говоря, меня больше интересовали вещи, которые довольно трудно доказать. Например, мне было интересно, как мы умудряемся понимать, извлекать смыслы, не содержащиеся непосредственно в значениях слов, как возникают непрямые смыслы. То, что сейчас называют лингвистической прагматикой. То есть язык меня интересовал не как объект, а как живая, действующая, самостоятельная сила. Функциональная лингвистика — она ведь не просто описывает нечто. Она пытается ответить на вопросы «как именно» и «почему так».
Вообще, в моем понимании язык — это такой трехглавый дракон. Невозможно изучать только его лексико-грамматический аспект, или только когнитивный, или только коммуникативный. Нужно смотреть на все вместе, потому что именно это делает нас одновременно и индивидуумами со своим личным миром, личными воспоминаниями, ассоциациями и взглядом на мир, и вместе с тем частью социума, дискурсивного сообщества, говорящего на одном языке.
Сейчас, когда я смотрю на то, как складывалась моя профессиональная жизнь, я вижу, что все было не случайно. Меня вели мои интересы, которые, как ниточки разных цветов, в результате сплелись в многоцветный крепкий канат. Но это я понимаю сейчас. А тогда, когда я, защитив диссертацию, родив вторую дочку, смогла — в результате перемен в стране — попасть в Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН, казалось, что я ухватилась за первую подвернувшуюся возможность. Мой сектор назывался «сектор русского языка как средства межнационального общения». За четыре года работы там я нащупала ту перспективу, которая потом привела меня к социолингвистическим исследованиям, и у нас с Андреем появилась еще и третья дочка.
Настоящая «Санта-Барбара»
К 1991 году научная жизнь резко изменилась: по остроумному выражению замечательного лингвиста Нины Давидовны Арутюновой, «нас пустили по миру», и моего мужа, специалиста по языку навахо, пригласили на стажировку в Калифорнийский университет. Так мы, молодая семья ученых с тремя детьми, младшей из которых было пять месяцев, а старшей — пятнадцать лет, оказались в Санта-Барбаре. Андрей работал, а я уже через три недели опубликовала свою первую колонку в Santa Barbara News-Press. Колонка называлась From the Russian Рerspective. В ней я писала о том, как с точки зрения русского человека выглядят некоторые вещи в американской жизни. Россия тогда была на пике моды, и моя колонка пользовалась колоссальным успехом. И потом, это был не только мой первый опыт межкультурной коммуникации, но и дополнительные 36 долларов, которые я еженедельно вносила в весьма скудный семейный бюджет.
В 1992 году мы вернулись из США в совсем другую страну. За распадом СССР и последовавшими за этим событиями мы следили по телевизору, и коллеги-американцы очень удивлялись нашему решению вернуться. Мы долго искали понятный им ответ (то, что там родители, детство и юность, родные любимые места, их не убеждало) и наконец сказали, что у себя на родине нам проще делать карьеру. Там мы принадлежим к интеллектуальной элите российского общества, а в Штатах будем одними из многих сотен тысяч эмигрантов. На деле дома все было немного сложнее. Хотелось перемен. И когда я увидела в газете «Известия» объявление о том, что американскому посольству нужен человек, желательно кандидат наук, хорошо представляющий себе университетскую систему России и США, я тут же откликнулась. Я была для них идеальным кандидатом. В отделе культуры американского посольства мы занимались программами научного обмена: что-то воссоздавали после развала Советского Союза, но в основном создавали новые. Хотелось сделать так, чтобы как можно больше людей науки, желательно из российской провинции, у которых никогда не было такого шанса, могли познакомиться с миром и вернуться с этим опытом домой. И действительно, стажировки в лучших университетах США стали карьерным трамплином для многих российских ученых.
Были у нас и другие обязанности. В то время было много международных визитов на высшем уровне. Клинтон приезжал к Ельцину. Гор приезжал к Черномырдину. И все эти деятели привозили с собой жен, которых ни к политике, ни к экономике не приспособишь. В такие моменты наш культурный отдел приставляли к женской программе, и мы показывали женам дипломатов МГУ, Сеченовский медицинский университет, Центр лечебной педагогики. Было дело, я за рулем белого «Вольво» заместителя американского посла въехала в ворота Боровицкой башни — нужно было срочно доставить журналистов в Успенский собор. Постепенно я стала для руководителей этих advanced teams из США не «переводчиком для сопровождения», а незаменимым человеком, который делает так, чтобы все работало, чтобы люди по-настоящему, не формально поняли друг друга. По сути, я занималась не переводом, а толкованием того, что сказано. Вообще-то, переводчики не имеют права так поступать. Но меня это не слишком заботило, мне хотелось, чтобы все получилось, и я знала, как правильно упаковывать смыслы для обеих сторон. И американцы это оценили. Как только намечался очередной визит, сразу просили: «Нам Бергельсон в команду».
Новая глава
Через три года, когда работа в посольстве стала рутиной, я снова решила, что пора что-то менять, возвращаться к исследованиям. Мы с мужем подали на разные грантовые программы. Андрей получил стипендию Фулбрайта и приглашение изучать атабасков Аляски, а я — грант на изучение коммуникации в Университете штата Орегон. В Орегоне было очень интересно, красиво, но более-менее предсказуемо. А вот Аляска потрясла. Мы оказались в мире, который был чрезвычайно далек от всего, что мы видели раньше. В поселок Николай, где мы обитали, можно было добраться только на двух самолетах (сейчас — на одном). Мы приехали туда с двумя младшими дочками, которых сразу определили в индейскую школу. Чем, кстати, спасли ее от закрытия. У меня в тот момент не было полевой научной программы. Я знакомилась с культурой и историей мест и описывала эту «повседневную антропологию» на английском языке, рассылая letters to friends (позже опубликовала это в России в журнале «Итоги»). И вдруг незадолго до нашего отъезда пришло письмо из поселка Нинильчик, основанного в середине XIX века Российско-американской компанией. Потомки пенсионеров компании, говорившие на русском языке — аляскинском русском, — приглашали нас к себе, чтобы мы описали слова их языка. Конечно, мы немедленно откликнулись, и с этого началась новая большая глава в нашей жизни, которая продолжается и сейчас.
Поскольку Аляска — большое пространство и люди живут там очень разбросанно, нам выделили дом-машину для перемещений. Это была абсолютная копия трейлера из сериала «Во все тяжкие». Даже точно такой же раскраски! За две недели мы на нем объехали 15–20 семей, говоривших на аляскинском русском. Для нас это была не только лингвистическая история. Знакомство с этими людьми давало представление о том, как происходило освоение Аляски русскими, что принесла с собой колонизация, как это — быть меньшинством и как по-разному к своему прошлому относятся эти люди. И все это через реальные человеческие истории. Кто-то был сразу к нам расположен. Кто-то поначалу отнесся осторожно, думая, что мы «из КГБ». Ну и даже если опустить естественное недоверие к чужакам, в жизни этих людей было много травм. В глазах американского общества они были метисами, людьми второго сорта, и отношение к ним было весьма жесткое. В американской школе запрещали говорить на родном, русском, языке. За это наказывали: били, заставляли мыть рот с мылом. Во время той поездки я узнала много замечательного про роль Русской православной церкви и русских миссионеров на Аляске. Словари, школы, переводы Библии на местные языки и в принципе возможность для креолов получать образование — это во многом их заслуга. Не окажись мы в Нинильчике, я, может быть, никогда бы этого не узнала. Для нас это был такой опыт, который отчасти меняет взгляд на историю собственной страны.
Словарь, как ремонт, нельзя закончить
За две недели мы собрали базовый словарь на тысячу единиц. Но самое главное, поняли, как устроена фонетическая система, и перевели звуки в буквы — так, чтобы сохранились отличия этого варианта языка от стандарта. Пресса тогда писала о нас: «Русские лингвисты открыли русский язык на Аляске». Но, конечно, мы его не открывали, как и Колумб не открывал Америку. Мы его описали. Первые данные по аляскинскому русскому были получены в 1985 году, это сделал студент нашей коллеги и друга, Джоханны Николс, Конор Дейли. Но он не опубликовал свои статьи. Так что мы, опираясь на свои и его данные, скорее, обнародовали это уникальное языковое и культурное наследие для широкой публики.
Но вообще, словарь, как ремонт, нельзя закончить. Написание словаря можно только приостановить. К тому же мы понимали, что люди, которые говорят на аляскинском русском, — уходящая натура. Они буквально уходили из жизни. Поэтому начиная с 2009 года мы стали ездить на Аляску регулярно, чтобы исполнить свой долг — написать словарь, задокументировать язык. В 2017 году мы за свои деньги прямо на Аляске издали печатную версию словаря. Аляскинский русский представлен в нем латиницей, чтобы наши «заказчики» могли его прочесть. А через два года мы сделали интерактивную версию словаря. С тех пор вместе с моими соавторами, используя помощь студентов НИУ ВШЭ и МГУ, а также работая вместе с сотрудниками нашего Центра социокультурных и этноязыковых исследований, я продолжаю исследования: пополняем словарь, описываем грамматику, функционирование аляскинского русского на протяжении трех веков его истории. Этого исчезающего осколка русской языковой и культурной ойкумены.
Центр занимает большое место в моей жизни. Он начался с идеи о том, что коммуникация определяет все социальные практики, в том числе профессиональные и мультилингвальные. В 2020 году я подала заявку на университетский конкурс. Тема зашла, и мы еще четыре года делали большой проект, который назывался «Речевые практики российского общества». Когда проект закончился, мы при поддержке декана факультета гуманитарных наук Феликса Евгеньевича Ажимова создали на факультете центр по изучению сообществ, в которых имеют место многоязычные речевые практики. Это принципиальный момент, что в фокусе наших исследований находятся именно сообщества. Язык не существует в вакууме, его судьба неотделима от судеб людей, говорящих на нем. Особенно если речь идет о миноритарных языках, которым в нашем глобализованном мире угрожает или уже уготовано исчезновение. И если говорить о миссии центра, я ее вижу именно в сохранении языкового и культурного разнообразия. Это все-таки очень гуманистическая идея. Она совмещает в себе гуманизм и, если угодно, патриотизм. Потому что речь идет о многоцветии нашей страны и поддержании социальной гармонии многоэтничного общества, тем более что в стране объявлена политика единства, поддержки языков и культур народов России.
В центре работают в том числе выпускники нашей магистерской программы «Языковая политика в условиях этнокультурного разнообразия» и наши аспиранты. И для меня, конечно, очень важно, что центр самим своим существованием придает смысл нашей образовательной программе. Среди наших сотрудников и лингвисты, и антропологи, и социологи. Изучение языка предполагает междисциплинарные подходы в силу той самой его многоглавости, о которой я говорила раньше. Мы сотрудничаем с компьютерными лингвистами, специалистами по интеллектуальным технологиям, практиками — языковыми активистами и региональными управленцами.
P.S.
Я начала свой рассказ с уроков, которые получила от родителей. А закончить хочу мыслью, которую сформулировала сама для себя и которой часто делюсь с ребятами: вложенный труд не пропадает. Если вы вложили во что-то много усилий, но ушли в сторону, занялись вроде бы другими вещами, или если вам кажется, что что-то не получилось, не успели доделать, не вышла статья, проект не принес ожидаемых результатов, но в него был вложен труд, — это не пройдет бесследно. Я в это искренне верю.
