Берегите ваши лица

Сегодня юбилей у заслуженного учителя РФ, знатока творчества Юрия Любимова, главного эксперта Центра цифровых архивных исследований Евгении Абелюк. О кружке во Дворце пионеров, потерявшемся учебнике, дружбе с Юрием Петровичем и универсальном комментарии как способе научить учителей писать, а читателей — понимать тексты она рассказала «Вышке для своих».

Я никогда не мечтала о степенях

Мне повезло. В то время, когда в стране было не так много спецшкол, я училась в школе при филологическом факультете МГУ, а потом поступила в университет на отделение русского языка и литературы. После второго курса я тяжело заболела и год пролежала. Это было очень сложное время. О будущем можно было только гадать. И хотя все закончилось хорошо, этот год дал мне понимание, что чего стоит. Выздоровев, я больше никогда не позволяла себе тратить время на пустяки.

Как ни странно, окончив школу с медалью, а университет с красным дипломом, я никогда не мечтала о степенях. Работа учителя меня вполне устраивала. Но так случилось, что я попала не в школу, а во Дворец пионеров. Мне предложили руководить студией литературного творчества. Мой муж, тогда уже университетский преподаватель, вел там химический кружок, поэтому я вполне представляла, что меня ждет. Но все-таки отказалась от руководства студией и много лет вела кружок литературоведения.

У меня занимались заинтересованные, литературно одаренные дети. В кружок принимали начиная с пятого класса. Процедура приема была многоступенчатая. Вначале день открытых дверей: дети ходили по большому залу дворца, останавливались у каждого столика и разговаривали с преподавателями, потом записывались в понравившийся кружок. А потом начинались наши занятия. Это продолжалось много лет. В какой-то момент я все-таки взяла на себя руководство студией, из нее вышло много сегодняшних серьезных филологов. С одним из них, академиком Алексеем Гиппиусом, я работаю на факультете Вышки. Думаю, как человека и как педагога меня сделала работа с детьми.

Звонок с продолжением

В конце 80-х, когда в стране стали появляться лицеи и гимназии, стало ясно, что наши прекрасные одаренные ученики рано или поздно уйдут туда. Я высказала эту мысль на педсовете, и моя руководительница, которая заведовала отделом художественного творчества, быстро сориентировалась. Летом 1990-го, когда я буквально на день заскочила с дачи в Москву, раздался звонок: нам разрешили открыть во дворце свой класс.

Открытие этого гуманитарного класса я считаю одним из самых больших дел в своей жизни. Мы сами набрали учителей, сами придумали учебный план (тогда такое было можно) и открылись 1 октября. И потом каждый год (наш лицей просуществовал много лет и выпустил много детей) 1 октября мы устраивали большой праздник.

Я почему-то очень боялась браться за историю литературы и стала вести уроки поэтики и мифологии, которые мы включили в учебную программу. Поэтому в течение трех следующих лет все свободное время я проводила в Ленинской библиотеке, изучая мифологию. Потом даже написала несколько книг на эту тему.

Параллельно я начала осваивать интернет. В начале двухтысячных создавала онлайн-курсы по литературе и мировой художественной культуре. Мне было всегда понятно, что образование должно быть диалогично, и цифровые технологии очень в этом помогали. Например, оказалось, что в интернет-курсе можно по ходу рассказа рядом с нарративом задавать вопросы, а не ставить их где-то в конце параграфа, как это обычно бывает в бумажных учебниках. А это важно: юный человек читает, соразмышляя с вами.

Учебник для полки

В 1988 году Александр Михайлович Абрамов, соавтор Андрея Николаевича Колмогорова по учебнику алгебры, создал МИРОС (Московский институт развития образовательных систем). Я заведовала там лабораторией филологического образования. В институте выходили первые альтернативные учебники по разным предметам. Кстати, моя первая книжка по мифологии и книги моей коллеги из лицея Натальи Давыдовой, которая преподавала древнерусскую литературу, вышли тоже там. И когда Всемирный банк объявил конкурс на новые школьные учебники, я сказала своему другу и коллеге Константину Михайловичу Поливанову: «Костя, ты должен написать учебник по русской литературе XX века». А он: «Давай. Только вместе». Я думала, что буду на подпевках, но в итоге работала в полную силу. Опыт интернет-курсов пригодился, учебник получился очень современным, легко прошел все 8 туров конкурса и был признан лучшим. Тем не менее мы столкнулись с неприятными интригами, в результате наш двухтомник поначалу был положен на полку, позднее его издало «Новое литературное обозрение», а через какое-то время — «Просвещение»; непродолжительное время он успел быть федеральным учебником.

Комментируем Ахматову

Каждый год, пока я преподавала во Дворце пионеров, мы проводили Всесоюзный конкурс литературного творчества. Мы с Людмилой Ивановной Сараскиной, известным филологом, в том числе автором биографий Достоевского и Солженицына в серии ЖЗЛ, вели секцию литературоведения. Людмила Ивановна и подала мне эту идею — сделать с детьми комментарий к какому-нибудь тексту. И мы с учениками взялись комментировать «Реквием» Анны Ахматовой (был конец восьмидесятых, поэма только-только была напечатана; впрочем, у меня дома с давних времен лежал ее текст, какой-нибудь пятый экземпляр, напечатанный на папиросной бумаге).

В нашей группе было десять человек разного возраста, потом практически все они станут учеными-филологами, двое — учителями литературы. Во дворце мы собирались два раза в неделю. Занимались по четыре часа, но этого не хватало, и часто по выходным и в каникулы мы встречались у меня дома. Где мы только не находили нужные нам источники! Например, брошюру с докладом Жданова одна девочка обнаружила на чердаке бабушкиной дачи. Ветхозаветных и новозаветных реминисценций в «Реквиеме» немало, а Библия в восьмидесятых тоже была редкостью. В Доме книги уже начали продавать привезенные из-за границы книги, но их тут же раскупали. Тогда мама одной девочки, которая работала в санэпидстанции, договорилась с сотрудниками магазина, и мне оставили одну книгу, с ней мы все и работали. В какой-то момент пришла мысль, что надо посмотреть текст католической мессы, которую Ахматова, как и «Реквием» Моцарта, знала очень хорошо. Где раздобыть текст? Обратились к отцу мальчика, который преподавал в консерватории, и он дал нам списать текст с клавира, а потом уж мои бывшие ученики-латинисты переводили его на русский. Правда, вскоре выяснилось, что в одном из словарей латинского языка размещен большой фрагмент уже выполненного перевода, и мы вполне могли им воспользоваться. Но перевод был уже сделан.

Как бы то ни было, работа была проделана колоссальная. Комментарий получился настолько серьезным, что я решила: его надо публиковать. Написала предисловие, Юрий Федорович Карякин — послесловие. И комментарий напечатал журнал «Литература в школе». Эта работа достаточно известна. Я даже посылала наш текст Юрию Михайловичу Лотману, и для переиздания он написал вступительную статью — «комментарий к комментарию».

Герой нашего времени

Еще одна большая тема в моей жизни — театр Юрия Петровича Любимова. Театралкой я была всегда. А Театр на Таганке любила особенно с тех пор, как шестиклассницей попала на спектакль «Герой нашего времени». Это был второй спектакль театра после легендарного «Доброго человека из Сезуана». Он меня поразил. К тому моменту, как ни странно, я уже прочитала роман Лермонтова и поняла, что спектакль какой-то очень необычный. Там были интермедии, которых не было в книге, был сам Лермонтов, был Николай I, и, конечно, большое впечатление на меня произвел «световой занавес». Огромные установленные на авансцене софиты посылали лучи в зал. Они совершенно закрывали сцену, да еще в них клубилась пыль, и это всему добавляло таинственности.

Многие годы я ходила на Таганку как зритель и поклонник таланта Юрия Петровича и работавших у него артистов. Наше знакомство случилось много позже и произошло по литературной линии. В начале двухтысячных мы с Львом Соболевым, известным учителем, делали серию программ о писателях для канала «Культура», каждый о своих авторах. Кого-то из героев выбирали сами, а кого-то нам предлагали. Мне в том числе предложили Бориса Андреевича Можаева. Он был известный писатель-деревенщик, а это не очень моя тема. После некоторых колебаний я все же решила делать фильм. А делать фильм о Можаеве и не взять интервью у Юрия Петровича Любимова было нельзя. Это же одна из самых известных историй, как Любимов ставил спектакль по повести Можаева «Живой» (другое название — «Из жизни Федора Кузькина») и как спектакль этот был запрещен, в итоге зритель увидел его через 21 год после постановки.

Я договорилась с Любимовым об интервью. Волновалась ужасно. Обычно было так: утром я вела уроки, а потом шла разговаривать, но в тот раз я все отменила и пошла сразу в театр. Любимов меня принял в своем кабинете. Посадил напротив себя в перетянутое красивой тканью кресло его отца (сейчас такое кресло стоит в нашем музее на факультете) и очень хорошо мне улыбнулся. Я всю жизнь определяю людей по улыбке. В улыбке Любимова не было актерства, я почувствовала: за ней какое-то глубокое чувство. Можаев был ему близким другом. Летом они семьями ездили отдыхать в Литву и слушали по транзисторным приемникам с длинными антеннами «вражеские голоса». Есть даже такая фотография.

«Вы же понимаете, что я могу выбирать»

В общем, фильм получился. Накануне выхода программы я, как это делала обычно, позвонила помощнице Юрия Петровича Дамире и предупредила. Спустя некоторое время раздался звонок Дамиры: «Юрий Петрович хочет с вами встретиться и поговорить». Помню очень хорошо, что в этот момент я бежала — то ли из телешколы, где интернетом занималась, в лицей, то ли наоборот. В общем, мне было некогда, и я забыла о звонке. Через две недели снова звонок: «Юрий Петрович очень хочет с вами поговорить. Сейчас он возьмет трубку». Оказалось, он хотел поручить мне делать фильм к 40-летию театра: «Вы же понимаете, что я могу выбирать. Я могу предложить это кому захочу». Это было очень лестно. Я согласилась и год делала этот фильм. Была договоренность, что он выйдет на Втором канале, но в последний момент, за пару дней до выхода, канал потребовал фильм переделать — сделать перебивки кадрами съездов и т.п. Режиссер немедленно вставил требуемые сцены. Разрешить спор мог только Юрий Петрович, и он, разобравшись за ночь в обеих версиях, принял мою сторону. После вечерней репетиции, ближе к 11 вечера, он приехал на студию и с ходу, глядя на экран, за несколько часов откомментировал фильм.

Фильм вышел. Но далеко не все найденные материалы были использованы: я долго готовилась, сидела в архивах, нашла много интересного. Лучшие умы страны входили в художественный совет театра, здесь сложилась совершенно особенная среда, такого не было нигде. И поскольку я набрала много материала, Любимов потребовал, чтобы я еще и буклет о театре сделала (в итоге он вырос в большой альбом). Но я решила на этом не останавливаться и написать книжку. Не знаю, откуда у меня взялась такая наглость, но я сказала: «Юрий Петрович, давайте сделаем книгу, как сделал Рудницкий о Мейерхольде». Любимов дал добро, и в 2007 году мы с Еленой Леенсон написали книгу «Таганка: личное дело одного театра». Юрий Петрович эту книжку очень любил. Несколько раз перечитывал и говорил нам словами из «Мастера и Маргариты»: «Как верно! Как вы все угадали!» Но самое ценное — те близкие дружеские отношения, которые у нас сложились.

История в лицах

В Вышку я попала в 2011 году с подачи другого Любимова — Любимова Льва Львовича — и Константина Михайловича Поливанова, с которым нас связывала многолетняя дружба и работа. Мы вместе писали учебник, вместе работали в лицее и в лаборатории, которой я руководила. И когда ему предложили создать здесь магистратуру для учителей литературы, он меня спросил: «Тебе интересно?» По сути, мы ее вместе придумали и вместе ею руководили. А потом, уже с подачи Ярослава Ивановича Кузьминова, открылась наша лаборатория. Это нормальная западная практика — иметь в университете подразделения, которые насыщают атмосферу творческими флюидами. В Вышке это делали Мандельштамовский центр и наша лаборатория. Мы назвали ее Лабораторией режиссерского театра XX–XXI века, чтобы не ограничивать себя одним Любимовым. Но я очень рада тому, что мы можем использовать огромный оставшийся после смерти Юрия Петровича архив, в том числе на Басманной мы сделали экспозицию, рассказывающую о Любимове и спектаклях Таганки.

У нас было много проектов со студентами — с десяток каждый год. Мы делали интервью с участниками оттепельных культурных событий, цифровую репертуарную афишу, добывали и переводили на русский язык рецензии на зарубежные постановки Любимова, которых было немало. И хотя в лаборатории работают одни филологи, она известна в театральном мире. С нами сотрудничают, предлагают проекты. В 2017 году — в год столетия Любимова — я курировала огромную посвященную ему выставку в Музее Москвы. В 2021 году вместе с Центром Вознесенского силами наших студентов мы выпустили спектакль. Спектакль о постановке Юрия Любимова «Берегите ваши лица» — о ее создании и запрете. А потом появился профессиональный спектакль Саввы Савельева в Гоголь-центре. В ближайшем будущем, надеюсь, поработаем с Театром Наций и, по-видимому, к 110-летию Любимова в 2027 году будем делать большую выставку в Еврейском музее.

То, что определяет сознание человека

Хочу еще несколько слов сказать об учительской магистратуре, где родился, может быть, самый важный сейчас для меня проект — универсальный комментарий к художественным текстам. Идея сделать такой комментарий появилась у меня давно: я видела, как с каждым годом все тяжелее воспринимаются школьниками, да и вообще массовым читателем, старые тексты. Эту идею я описала в книжке «Практика чтения», но как ее воплотить, не знала. А потом поняла: это можно сделать при помощи цифры.

У проекта была и другая цель — научить учителей писать. В какой-то момент я обнаружила, что учителя, даже самые хорошие, не умеют писать. Они могут прекрасно знать материал, наизусть страницами цитировать стихи, хорошо говорят, но боятся белого листа. И потом, я давно думала о том, что учителям для роста нужен какой-то научный проект. И вот мы с ними стали писать комментарии к художественным текстам 1920-х годов. В них полно советизмов, которые многим уже непонятны. В первую очередь школьнику, который проходит «Собачье сердце» по школьной программе.

Как это работает? В каждом тексте есть какие-то слова и локальные реалии, требующие пояснения, но есть и понятия, мотивы, образы, значимые для эпохи в целом, определяющие сознание человека и встречающиеся в огромном числе произведений, и не только литературных, но и в изобразительном искусстве, в кино, в театре. Статьи о локальных, точечных моментах пояснят конкретный текст, статьи, посвященные важным для эпохи концептам, будут актуальны для многих текстов. Чем шире контент, тем большее число произведений, если их встроить в нашу систему, окажутся откомментированными. Так и создается модель универсального комментария. Мы сделали комментарии к «Собачьему сердцу» и «Зойкиной квартире» Булгакова, к «Самоубийце» Эрдмана. Сейчас работаем над комментариями к его же пьесе «Мандат» и еще ряду произведений тех лет. Всякий раз это тотальный комментарий, то есть мы комментируем густо: максимум слов, реалий, реминисценций, мотивов, образов. Эта работа отнимает много сил и времени. Нужно писать, переписывать, редактировать — и одновременно учить писать наших учителей. Но получается интересно.

14 июня

Напишите нам

Вышка для своих