Восьмилетки профессора Крука

О собственном методе структурировать время, возрожденной конференции, квантовом компьютере и долгах перед учителями юбиляр рассказал «Вышке для своих».

Инженерная мысль!

Недавно я неожиданно для себя понял, что всю мою рабочую жизнь можно поделить на восьмилетки. Конечно, жизнь была не только работой. Свадьба, рождение детей, потери родителей, карьера, в конце концов. Вся эта, главная, часть жизни, конечно, всегда со мной, и она не структурируется во времени. Но вот рабочая ее часть неожиданно оказалась разложенной на восьмилетки. Первая началась в 1969-м, когда я, второкурсник, пришел на кафедру технической кибернетики в Ленинградском институте аэрокосмического приборостроения (сейчас Санкт-Петербургский государственный университет аэрокосмического приборостроения) — первую такую кафедру в стране. Тогда там работали два известных профессора старшего возраста, а остальные — по моим сегодняшним меркам мальчишки, которые, однако, в свои 33–34 года были уже очень заметными учеными, успевшими написать первые книги в новой области кибернетики. Одним из старших профессоров был создатель кафедры Николай Андреевич Железнов. Я считаю его своим главным учителем. Первый раз я увидел Николая Андреевича во время какого-то экзамена в институте, когда мы, студенты, показывали в окошко аудитории шпаргалку кому-то из товарищей. Железнов, проходя мимо, посмотрел на нас и сказал: «Инженерная мысль!» Это был удивительный человек, о котором мы мало что знали при его жизни. Он был очень нездоров, ходил всегда с палочками, но обладал незаурядной проницательностью, силой духа и чувством юмора. Не говоря уже о высочайшем интеллекте и безукоризненной порядочности. Помню, я защищался досрочно и подписывал у него диплом. Он, видимо, быстро считал, кто перед ним, и предупредил: «Вы знаете, через семь минут я вас буду прерывать». На что я радостно сказал: «Значит, про светлую память Шеннона не надо!» — «А почему про светлую память?» Так я узнал, что Клод Шеннон жив и они с Железновым ровесники. Кроме блестящих трудов и работающих систем, Николай Андреевич сделал два больших дела — оставил после себя выдающуюся кафедру и Всесоюзную конференцию по избыточности в информационных и управляющих системах, оказавшую огромное влияние на развитие информатики в стране.

Эти первые восемь лет с 1969 по 1977 год были для меня лучшим временем, годами роста. Вообще, мне очень везло в жизни. В 1975 году, к моему окончанию университета, в стране возродились зимние школы по теории кодирования (теория кодирования — моя первая профессия). Три года подряд мне повезло посетить эти школы. На третьей, в 1977 году, я уже выступал сам и считаю этот момент в некотором смысле концом своего научного «детства». Конечно, я не имею в виду возраст. Мне было 26 лет, и я был вполне сложившимся человеком. Но на том моем выступлении, должен сказать, удачном, которое происходило на очень серьезной для советской науки площадке, присутствовали все мэтры отечественной теории информации и кодирования. Роланд Львович Добрушин, выдающийся математик, один из главных людей в отечественной теории информации, можно сказать, благословил меня на дальнейшие занятия наукой.

© Высшая школа экономики

Наверно, я не полностью оправдал надежды своих учителей, хотя, когда я это говорю, друзья обвиняют меня в кокетстве (вроде бы я не могу жаловаться на свою научную карьеру). Но я знаю, что смог и чего не сумел сделать, и знаю почему. В жизни в первую очередь надо делать то, что считаешь главным, а я часто делал необходимое, обязательное, но, возможно, не главное. Много было отдано преподаванию, а потом и администрированию науки. Но это был мой осознанный выбор, о котором я не жалею.

Тайная комната

Следующие восемь лет — с 1977 по 1985 год — период трудный, когда я занимался задачами в сфере обороноспособности страны. Я был руководителем и ответственным исполнителем серьезных финансово емких по советским меркам проектов, и это налагало большую ответственность. Научных статей я тогда не писал, но получил много авторских свидетельств (так в то время у нас назывались патенты) за технические решения. Когда я пришел в эту сферу, я очень мало понимал в административной игре, да и мой жизненный опыт в плане разного рода человеческих коммуникаций был немногим больше. Мой первый проект давался мне очень нелегко. Я был, кроме всего прочего, моложе многих, с кем работал. Поэтому поначалу мне немало пришлось побегать из кабинета в кабинет. Пока однажды у моих тогдашних заказчиков не попытались отобрать важный проект, мотивируя это тем, что нечто подобное уже сделано. Когда с помощью карандаша и бумаги мне удалось доказать, что то, что сделано, не будет работоспособным в требуемых условиях, я со своими финансовыми бумагами больше по кабинетам не ходил. С ними ходил главный конструктор. Сложностей было много, но хочу заметить: ни одному заказчику в моей жизни не удалось остаться со мной в формальных отношениях. Все они становились моими друзьями. С точки зрения теоретической науки эта восьмилетка была мной потеряна, но я не жалею об этих годах. Думаю, это был очень важный опыт для становления характера.

Без кондуита, но с интересом

Я никогда не был молодым преподавателем. В 1985 году мне дали возможность преподавать. Мне тогда было 34 года. Я уже был довольно известным в научных кругах человеком, и мне было интересно работать с молодежью. И у меня есть основания утверждать, что интерес был взаимным. За свою жизнь я поработал в нескольких университетах за границей и в России, включая Политехнический институт в Санкт-Петербурге, матмех СПбГУ, Ульмский, Эйндховенский, Дармштадтский университеты, но я никогда не уходил из Университета аэрокосмического приборостроения, в котором прошел путь от студента до проректора по научной и инновационной деятельности. Разумеется, я и позже преподавал, но в 1993 году, как раз по прошествии восьми лет, я впервые поехал работать за границу — это была Швеция.

По Европам, но не галопом

В 90-е годы всем было непросто. Наука не исключение. Многие институты закрылись. В других — не платили. Работа на Западе в течение одного семестра давала возможность второй семестр спокойно работать в России. При этом дело не только в материальном интересе. Работа в западных университетах упрощала и ускоряла доступ к новым научным публикациям и технологиям. Около половины времени с 1993 по 2001 год я проработал на Западе. То есть я никогда не уезжал совсем, но проводил там довольно много времени. В основном в Европе. Просто потому, что немецкий язык я знаю лучше, чем английский, и в принципе Старый Свет мне как-то ближе Нового. Старые европейские города и университеты, конечно, произвели на меня большое впечатление. А что касается зарубежного научного сообщества, то, окажись я за границей на десять лет раньше, я был бы учеником, а тогда я был уже известным, уважаемым специалистом, скорее, экспертом или учителем. Однако новое место, новые ученики потребовали мобилизации, расширили кругозор. Это, конечно, было важно.

© Высшая школа экономики

«У вас есть задолженность по счету»

Следующая восьмилетка началась в 2001 году. Когда я работал в Дармштадском университете в Германии, раздался звонок, и мне предложили вернуться в Ленинград (я до сих пор часто так говорю) и возглавить кафедру в ГУАП, на которой я вырос. В силу определенных обстоятельств я не мог принять это предложение. Единственное, на что я согласился, — это создать в университете новую, маленькую кафедру по другим специальностями. Так у меня появилась новая специальность — безопасность информационных систем. Как и теория кодирования, безопасность информационных систем — область инженерии, где математика занимает ведущее место. Я делал новую кафедру с парой взрослых коллег-ученых, а остальными были мои ученики от 20 до 25 лет. Некоторые были еще студентами.

Восемь лет с 2001-го по 2009-й были замечательными. Хочется опять сказать: лучшими в жизни. Молодежь росла, и не только в научном смысле. У кафедры образовались устойчивые связи с такими иностранными технологическими компаниями, как «Интел» (совместная лаборатория), «Самсунг» (совместная лаборатория), «Нокиа», «Сименс», позже «Хуавей». Эти лаборатории и проекты существовали до самого момента, когда западные компании покинули Россию. Контакты с технологическими гигантами позволили освоить и внедрить в обучение новейшие инженерные технологии. В 2007 году я возродил конференцию по избыточности в информационных и управляющих системах, которую создал Железнов. В свое время эта конференция была по-настоящему большим событием в жизни страны. Проводилась она на небольшом теплоходе, который шел из Петербурга до Белого озера, Кижей, Валаама. Участие в конференции еще очень молодым человеком не только позволило мне расширить свой кругозор, завязать научные контакты, но и дало мне возможность прикоснуться к памятникам культуры Русского Севера. Там в 1974 году в селе Ферапонтово я впервые увидел знаменитые фрески Дионисия, тогда еще в очень запущенном состоянии. Краски увиденного остались со мной и сейчас. Конференция по избыточности собиралась каждые три года с 1962 по 1989 год. В 90-е годы конференция перестала работать. В 2009 году нам удалось воскресить конференцию уже в международном формате. Международная конференция по избыточности в информационных и управляющих системах прошла на борту на этот раз вполне современного круизного судна, где собрались выдающиеся ученые со всего мира. Так что, можно сказать, один из своих долгов я погасил. Я считаю эту конференцию определенным завершением развития кафедры и окончанием соответствующей восьмилетки. Впрочем, это единственная точка в структуре восьмилеток, которую можно оспаривать.

Кафедра — факультет — институт

Следующие восемь лет — с 2009 по 2017 год — кафедра росла и развивалась административно. Сначала появился факультет информационных систем и защиты информации. Затем — научно-образовательный институт «Информационные системы и защита информации». Мы уже занимали не одну комнату (2001 год), а целый этаж в одном из университетских корпусов, значительные площади в другом корпусе. Мне пришлось увеличивать свою административную нагрузку. Декан — директор института — проректор университета по науке и инновационной деятельности. Конечно, это не шло на пользу ни кафедре, ни мне. Молодежь, которая вместе со мной начинала кафедру, выросла. Ей пора было начинать свой путь. Возник и выделился успешный, а сейчас уже и заметный в ландшафте микроэлектроники страны стартап CloudBear, перешла в «Хуавей» (по договоренности с университетом) лаборатория видеотехнологий, возник центр программных разработок.

© Высшая школа экономики

У меня появилась возможность пробовать что-то новое. В этот момент мне поступило предложение о переезде в Москву.

В свободном полете

У моего прихода в Вышку есть предыстория. В 2016 году умер многолетний руководитель МИЭМ Александр Николаевич Тихонов, имя которого институт сейчас носит. Момент был сложный: адаптация МИЭМ в Вышку шла непросто. Нужно было искать преемника, и Ярослав Иванович Кузьминов обратился ко мне. С одной стороны, кафедра в ГУАП уже не так сильно нуждалась во мне, с другой стороны, мой возраст и должность как-то не очень вязались с переездом и началом новой деятельности. Однако жизнь требовала движения. На старом месте я уже мало что мог сделать. Все-таки там, где ты родился и вырос профессионально, всю жизнь работаешь и всех знаешь, ты в каком-то смысле связан по рукам и ногам, а на новом месте — нет. Семейный совет (мы с женой, с которой у нас сейчас уже 53 года совместной работы) решил: едем.

Я согласился и с 2017 по 2025 год руководил МИЭМ. На сегодня это моя последняя, а значит, главная восьмилетка.

Вошел я в коллектив МИЭМ легко. С одной стороны, я вырос приблизительно в таком же техническом университете и мне было совершенно понятно, что здесь происходит, а люди, особенно старшего поколения, признали во мне человека науки, своего. С другой стороны, по характеру университетских взглядов я был своим для Вышки, в которую не так давно влился МИЭМ. Многое для этого слияния успел сделать Александр Николаевич. Мы с командой, в которую вошли как пришедшие со мной сотрудники, так и сотрудники, уже работавшие в МИЭМ, смогли создать и развить новую проектную модель обучения. О проектной модели говорили и говорят многие, но здесь, в МИЭМ, она действительно работает. Не вдаваясь в детали, скажу о важном: проектная модель в МИЭМ является обязательной дисциплиной для всех студентов, как любая другая дисциплина в учебной программе. Во-вторых, она предполагает проведение реальных проектов, в которых реализуется весь цикл проектирования — от ТЗ до работающего прототипа. Это может быть программный комплекс, прибор, что угодно, но он должен быть реализован. В моменте это приводит к оперированию 300–400 проектами. Чтобы их все отслеживать, пришлось написать свою цифровую систему, чего мы не смогли бы сделать, не перетащи я в Москву свою команду питерских программистов. Проектная модель обучения — это был способ заинтересовать не только студентов, но и преподавателей. Я видел, как у них появлялся интерес и азарт. Получилась такая большая хорошая история. Сегодня я не работаю в МИЭМ, а проектная модель работает. Но главное мое достижение в институте — это то, что в нем сформировался коллектив преподавателей, которым сейчас от 30 до 40 лет и которые являются будущим МИЭМ. И конечно, аспиранты. Почти все они прошли через семинар научного руководителя, который я создал и вел.

Здесь я хотел бы высказать мою глубокую благодарность друзьям и коллегам, с которыми меня свели МИЭМ и Вышка. Я не называю сейчас имен, потому что их много, можно кого-то забыть. Но я обязательно все скажу им лично. Восемь лет совместного поиска и труда — это наша общая история, и это история успеха.

Дальше…

Не всем в жизни везет — кто-то живет в момент бурного развития, а кто-то живет позже. Мне повезло. Я принадлежу к поколению, которое общалось с нашими легендарными учеными, теми, кто создал великую советскую науку. Нынешнему поколению приходится общаться с учеными моего поколения, которые (в том числе в силу обстоятельств) не решили таких глобальных государственных задач, как предшественники. Но моим результатом — моими учениками, 19 кандидатами и 5 докторами, — я горжусь.

© Высшая школа экономики

Никогда не стремился быть начальником. По прошествии восьми лет в МИЭМ стало ясно, что пора двигаться дальше. Сейчас я полностью сосредоточен на работе Научно-исследовательского института телекоммуникаций. Директором института является профессор Евгений Андреевич Кучерявый, а я в нем — научный руководитель и наконец-то вернулся к любимым научным задачам.

Следующая (сегодняшняя) моя специальность — постквантовая криптография. В 1980 году Ричард Фейнман придумал квантовый компьютер — на бумаге. Его и сейчас еще нет на практике. Но в 1994 году Питер Шор нашел алгоритм, который с помощью квантового компьютера решает задачу разложения чисел на множители за полиномиальное время. Поскольку на трудности решения этой задачи основана защита большинства мировых платежных систем, возникла так называемая угроза квантового компьютера. Как только этот компьютер будет создан, будет существенно обрушена мировая система защиты данных. Поэтому сейчас одни люди проектируют квантовые компьютеры, а другие ищут средства защиты от них. И те и другие оценивают время, которое у нас есть, в 5–7 лет. То есть сейчас это действительно реальная угроза. Для защиты от атак с помощью квантового компьютера нужны криптографические средства, основанные на других принципах и других математических задачах. И одно из таких направлений защиты как раз основано на теории кодов, которой я занимаюсь всю свою сознательную научную жизнь.

Так что мне есть что делать. Будет ли это восьмилетка? Не замахиваюсь. В конце концов, дело не в формальных временных отрезках. Посмотрим…

31 июля