• A
  • A
  • A
  • АБВ
  • АБВ
  • АБВ
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

 

Илья Азар

Окончил факультет политологии Высшей школы экономики в 2006 году.

Работал в «Газете.ру», «Ленте.ру», на «Эхе Москвы». Писал репортажи о вооруженном конфликте в Южной Осетии, с Майдана, из Крыма, Славянска, освещал главные политические тренды.

Ушел из «Ленты.ру» в связи со сменой главного редактора. Сейчас — спецкор проекта Галины Тимченко Meduza.io.

Твиттер Ильи является одним из самых читаемых блогов российских журналистов, а также служит источником новостей из первых рук.

В 2014 году Илья получил премию HSE Alumni Awards «за яркие репортажи на острые темы», был признан журналистом года по версии журнала GQ и стал обладателем премии Internet Media Awards в номинации «Журналист новостных изданий».

«Журналистика — очень простая профессия»

Конструктор успеха


О проекте
«Конструктор успеха»

Как найти свое место в жизни, заняться тем, что получается легко и приносит счастье? Для этого нужно правильно применить знания, которые дал университет и сама жизнь. В проекте «Конструктор успеха» мы рассказываем о выпускниках Высшей школы экономики, которые реализовали себя в интересном бизнесе или неожиданной профессии. Герои делятся опытом — рассказывают, какие шишки набивали и как использовали предоставленные им шансы.

В ноябре выпускник Высшей школы экономики журналист Илья Азар был отмечен наградой HSE Alumni Awards в номинации «Четвертая власть». В рубрике «Конструктор успеха» Илья рассказывает о том, как найти работу в СМИ, что такое журналистская этика и как выжить в горячих точках без бронежилета.

Вы учились на факультете политологии, почему стали заниматься журналистикой?

Писать мне нравилось с детства, а в старших классах под партой с друзьями листали «Коммерсант-Власть», вместо того чтобы слушать учителя. Видимо, перепутал при поступлении политическую журналистику с политологией, и уже на 1-м курсе понял, что это не мое. Вышка давала массу дополнительных предметов, которые могут в профессии не понадобиться. Например, разные виды математики. Меня как гуманитария, или, иначе говоря, тупицу, это сильно раздражало. Учиться мне не очень нравилось, но благодаря тому, что политология в смысле отношения к студентам была довольно либеральным факультетом, мне удалось доучиться, хотя это было и непросто.

Еще один фактор популярности — соцсети. Благодаря им меня периодически узнают в неожиданных местах, и я все жду, что побьют: угроз такого плана немало.

Параллельно я работал и что-то куда-то писал. Тогда и понял, что надо было становиться журналистом. Ну а когда я был на 3-м курсе, случился Беслан, после которого отменили губернаторские выборы и вообще начали закручивать гайки. Становилось ясно, что поле для работы политологом на глазах исчезает.

Из тех, с кем я учился, политологом вроде бы никто не стал. А я занялся журналистикой, потому что журналистика — очень простая профессия. Не нужно ничего особого знать — надо просто быть адекватным человеком, разбираться во всем поверхностно, а по сути работа состоит в том, чтобы задавать вопросы и записывать то, что на них отвечают.

Считаете, что для журналиста специальное образование неважно?

Многим журналистам излишнее образование только мешает. Я не выношу интервью, в которых вопросы длиннее ответов. Экономическое образование для экономического журналиста, очевидно, нужно, а журналистское — разве что не будет лишним. Журфак нужен для того, чтобы легче было найти работу, ведь это едва ли не самое сложное в журналистике. Особенно в России, потому что тут с каждым днем становится все меньше СМИ, и журфак, по идее, должен обеспечивать студентов полезными связями еще в процессе практики. Я же хоть и учился на политологии, познакомился с тусовкой общественных активистов и журналистов, поэтому меня как-то легко взяли в «Газету.ру», а дальше пошло-поехало.

В отличие от большинства других профессий, резюме в журналистике не работает. Все знакомые мне редакторы никогда не вывешивали вакансии на сайт, а говорили сотрудникам: «Слышь, знаешь кого-нибудь хорошего?» В издании можно отчасти забыть то, что говорили на журфаке, потому что у каждого СМИ свой формат и редактор, и за месяц-два реальной работы ты получишь конкретное представление о профессии журналиста.

Фото: Михаил Дмитриев

В какой момент вы поняли, что вы популярный журналист? Когда начали награды получать?

Награды я начал получать только в этом году. Это очень конъюнктурная вещь. В этом году я делал примерно то же, что и в прошлом, просто одновременно совпали Украина и увольнение из «Ленты» меня и Тимченко (Галина Тимченко — в 2004-2014 годах главный редактор интернет-издания «Лента.ру», с 2014 года — главный редактор новостного проекта Meduza. — Ред.), поэтому среди всей этой катавасии сам бог велел дать мне премию. Еще один фактор популярности — соцсети. Благодаря им меня периодически узнают в неожиданных местах, и я все жду, что побьют: угроз такого плана немало. Но пока почему-то только жмут руку. Когда первый раз у меня попросили автограф, я отказал, а мама сказала: так нельзя, ты обидел человека. Хотя автографы больше не в моде — все делают селфи.

Что нужно делать для того, чтобы «выстрелить» в журналистике? Попадать в тренды? Быть всегда в центре конфликта?

Мне кажется, что такую задачу не надо ставить. Я на Украину ездил не для того, чтобы прославиться. Просто быстро стало понятно, что это очень важная и очень интересная тема. Надо делать свою работу хорошо, и рано или поздно это сработает. С другой стороны, научному журналисту прославиться труднее, так что если цель стоит прославиться, то лучше писать на самые популярные темы. Я все-таки основным мотивом считаю личный интерес: хороший текст не напишешь, если не чувствуешь желания погрузиться в тему. Если человеку неинтересна тема, не надо его заставлять, ничего хорошего из этого не выйдет. К сожалению, такого мнения придерживаются не все редакторы.

К героям моего материала в Казахстане появились вопросы. Кого-то в такой ситуации могут и посадить — и большой вопрос, несет журналист за это моральную ответственность или нет.

Заработок и популярность в журналистике — вещи взаимосвязанные?

Мне кажется, журналистикой нельзя заработать в принципе: на пиво деньги, конечно, есть, но если речь идет о том, чтобы купить квартиру, машину, завести семью — это не лучший выбор. Журналистика не самое прибыльное дело, хотя в народе бытует обратное мнение, которое идет от стереотипа, что журналисты — люди продажные, а значит, богатые. Журналистика не про деньги, хотя бы потому, что здесь очень низкий «потолок». В смысле карьеры это горизонтальная профессия: новостник — корреспондент — спецкор. Можно еще расти вверх, в редакторы, но лично мне нравится писать, а читать я лучше буду книги, чем чужие заметки.

Ваш коронный жанр — это интервью. Был ли хоть один хороший человек среди тех, с кем вы поговорили?

Не люблю, когда говорят, что мне лучше всего удаются интервью. Мне самому намного важнее мои тексты. Интервью — достаточно легкий жанр, особенно в производстве.

Если обычный текст надо собирать неделю — куда-то ездить, разговаривать, копать инфу, потом писать, то интервью можно сделать за несколько часов, поэтому мне оно кажется низким жанром. Зато популярным. Ну и еще с помощью интервью можно показать читателю человека. Конечно, в интервью никто не мешает врать, но это все равно портрет.

Одно время я часто занимался жанром, который мы в шутку прозвали «интервью с му***ми», и меня часто спрашивали, почему я выбираю таких героев. Разговор с неоднозначными людьми определенно интереснее: материал никогда не остается без конфликта. Вот представьте интервью с академиком Сахаровым: по-хорошему я бы должен был начать его прессовать по поводу водородной бомбы — он, всеми признанный правозащитник, диссидент, изобрел орудие зла. Но это было бы как-то неуместно. Мне задушевная беседа о вечном неинтересна как жанр, поэтому дискуссия с неудобными вопросами неприятным людям для меня актуальнее. Я стараюсь говорить с Навальным как нашист, а с Володиным — как Навальный. А вот защищать и доказывать свою точку зрения во время интервью неправильно.

Фото: Михаил Дмитриев

Должен ли журналист вести себя дипломатично или обязан провоцировать собеседника, «есть» его негативные эмоции?

Конечно, должен провоцировать, в чем еще смысл интервью? Особенно в информационной журналистике, в интервью на злобу дня, а не для «Каравана историй».

Существует в этом случае какая-то журналистская этика, которой вы придерживаетесь?

Бывают очень непростые ситуации. Мы недавно опубликовали материал об Усть-Каменогорске в Казахстане, о возможности повторения там донецких событий. Это среднеазиатское государство еще более авторитарное, чем Россия. Ты оттуда уезжаешь, пишешь заметку о людях, приводишь их соображения, цитаты, и неясно, что потом будет с героями твоего материала. Один человек попросил «закрыть» его как источник, остальные не просили. Слава богу, пока ничего серьезного не случилось, но к героям моего материала в Казахстане появились вопросы. Кого-то в такой ситуации могут и посадить — и большой вопрос, несет журналист за это моральную ответственность или нет.

Мне недавно коллега рассказывала, что из-за ее репортажа уволили женщину, которая была кормилицей в семье, а у мужа был рак в последней стадии. Или, скажем, журналист, который освещает кино, написал, что фильм — говно, а режиссер пошел и повесился. Это имеет отношение к журналистской этике или нет? Черт его знает.

На днях у меня была бессонница, я включил видеоинтервью с Игорем Стрелковым с «Газеты.ру» — и заснул.

Как вы относитесь к экспериментам с различными журналистскими форматами — мультимедийным проектам, инфографике, большему акценту на визуальной стороне материала в ущерб тексту?

Текст никогда ничего не заменит, и нет издания, которое не использует текст в качестве основного контента. Вот VICE News, портал, который для многих является примером некоей новой модели интернет-издания, делает акцент на видео из точек конфликтов. Это круто, но текст все равно присутствует. Это все-таки просто фишечка. Попытки сделать фото-СМИ предпринимались, но пока есть разве что bigpicture.ru для просмотра котиков и красивых видов.

На днях у меня была бессонница, я включил видеоинтервью с Игорем Стрелковым с «Газеты.ру» — и заснул. Интервью в телеэфире — это совсем другой жанр. Там журналисту нужно постоянно прерывать собеседника, чтобы уложиться в хронометраж. А пишущие, наоборот, слушают хоть три часа, а потом ненужное вырезают, чтобы читателю было нескучно.

Вы оказываетесь в таких местах, где происходят конфликты и где убивают, делаете материалы оттуда. Насколько это страшно?

Есть военные журналисты — это отдельная профессия, и я этим не занимаюсь. Мне интереснее общение с людьми и истории, а не просто бойня. Майдан — это пограничная история, тем она мне и была интересна. Когда был молодой, ездил на войну в Осетию, но если две армии воюют — окопы, самолеты, обстрелы, то что, собственно, там делать? Вот, пальнуло, вот самолет пролетел — и что? Скорее интересно работать до войны и сразу после нее.

В горячих точках вообще страшнее фото- и тележурналистам. Если взять Майдан и улицу Грушевского, где с одной стороны были протестующие, с другой — «Беркут», то мне с дальней позиции было видно, что происходит, а поговорить с людьми удобнее, находясь на безопасном расстоянии. В центре драки люди мало что говорят, кроме «Cдохни, сука!», поэтому репортажная ценность из сердца конфликта небольшая, в отличие от фото или видео.

Я бронежилет никогда еще не использовал. У коллег из международных СМИ в контракте прописано, что они обязаны надевать бронежилеты, а мы как-то так все бегали.

Вы в «Медузе» на два дома работаете?

Нет, я, в отличие от коллег, сижу не в Риге, а здесь, в Москве. Чисто физически не вижу смысла ездить в тот же Казахстан из Риги с пересадкой в Москве, которая вообще идеальный хаб для освещения СНГ, и кроме того, здесь у меня родители, друзья. Поэтому я рад, что есть возможность не переезжать. А коллеги потихоньку превращаются в европейцев. Вот я приехал в Ригу, не виделись три месяца, пошли в бар, сидим, пьем пиво, и вдруг в 23:00 все подрываются и спешат домой — дескать, поздно уже, пора спать. В Москве в этот час тусовка только начинается.

Все материалы рубрики