«В науке ты сам себе начальник»

Полине Наследсковой интересно находить в лингвистике лакуны и темы, которые обошли вниманием коллеги. В интервью проекту «Молодые ученые Вышки» она рассказала о редких порядковых числительных в нахско-дагестанских языках, пользе вязания для концентрации и красоте Патриаршего моста.

Как я оказалась в науке

Лингвистикой я заинтересовалась довольно рано: свою первую лингвистическую задачу решила в четвертом или в пятом классе. Родители тогда подумали, что лингвистика, получается, на стыке языков и математики и, возможно, мне это подойдет. До восьмого класса я ходила во всякие лингвистические кружки, а потом целенаправленно перешла в школу, где был гуманитарный класс. В общем, про то, куда поступать, у меня вопросов не было с девятого класса, а то и раньше. А что касается науки буквально, то, чтобы заниматься теоретической, не компьютерной лингвистикой, кроме как в науку, никуда особо не пойдешь. Так что, окончив университет, я просто продолжала заниматься теоретической лингвистикой и… оказалась в науке.

Что я изучаю

Я сейчас работаю в двух направлениях. Первое и оно же тема моей кандидатской диссертации — это порядковые числительные. В части языков это отдельный набор слов, образованных морфологически, а в некоторых языках для этого есть специальные конструкции. В русском языке, например, работают оба варианта. Мы можем сказать «второй», а можем использовать конструкцию «номер два», которая имеет значение, похожее на «второй». Я исследую числительные на выборке ста языков из разных языковых семей, на которых люди говорят по всему миру.

У этой темы есть своя предыстория. Когда я училась на первом курсе бакалавриата, у нас был курс по выбору, в рамках которого я с четырьмя однокурсниками делала проект про порядковые числительные в нахско-дагестанских языках (на них говорят в Дагестане, Чечне и Ингушетии и в некоторых других местах).

Когда мы начали собирать данные, оказалось, что в этих языках есть способ образования порядковых числительных, который выглядел редким. В них порядковые числительные образуются при помощи причастия от глагола «сказать». То есть, условно, «третий» будет «три-сказанный». Или, если переводить буквально, «тот, на который говорят “три”». Нам эта стратегия показалась редкой, но, чтобы это утверждать, нужна была ссылка на работу, где было бы сказано, например, что «такая стратегия встречается в 2% языков мира». А когда оказалось, что такой работы нет, я решила, что сделаю ее сама.

Вторую работу мы пишем коллективно — мой научный руководитель и еще группа людей, включая меня. Мы делаем описание говора рутульского языка, на котором говорят в селе Кина в Дагестане. Нам интересно посмотреть, черты каких диалектов там есть и как в целом эта система устроена.

Зачем нужна лингвистика

С точки зрения лингвистики чем больше языков описано, тем больше у людей, которые сравнивают языки и особенно большие массивы языков, доступа к языковому разнообразию. Ведь если бы у нас были только грамматики английского, французского и немецкого, нам бы казалось, что все языки в мире устроены примерно одинаково. Если мы добавим к этому какой-нибудь четвертый язык, который сильно отличается, мы поймем, что языки устроены гораздо более разнообразно. А если мы добавим еще больше разных языков, окажется, что все устроено еще более разнообразно.

И потом, мне кажется, описание языков, распространенных достаточно локально, важно в том числе для языковых сообществ. Есть же тенденция, что люди постепенно отказываются от своих местных языков в пользу более крупного государственного, и языки, на которых перестают говорить, умирают. А когда люди видят, что ученые из Москвы интересуются их языком, это может побудить их продолжать его использовать. У рутульского такой проблемы нет, это все-таки живой язык, который передается следующим поколениям. Но я надеюсь, что мы своим исследованием их в этом поддерживаем.

Чем я горжусь

В январе мы с моим коллегой и другом Ваней Неткачевым опубликовали статью про исследование порядковых числительных в нахско-дагестанских языках, о котором я говорила. Мы много думали над проблематикой статьи и предложили в ней свою теорию того, почему этот способ образования числительных так редко встречается в мире и так распространен в Дагестане. Этому могло быть два объяснения: либо был праязык с таким способом образования порядковых числительных и они его унаследовали, либо этот способ был в одном языке или в одной ветви языков и потом контактно распространился.

Проблема в том, что ни то ни другое объяснение само по себе не объясняет картину, которую мы видим, целиком. Поэтому мы предложили гипотезу, что есть некий шаблон, который сформировался в праязыке или в одной из его последующих, но тоже достаточно древних ветвей, и в этот шаблон каждый из языков группы подставляет свои глаголы. В лезгинском и в других языках этой группы используется один глагол, а в рутульском, например, совершенно другой, который исторически с глаголами из других лезгинских не связан. Я очень горжусь этой статьей.

О чем я мечтаю

В первые годы учебы в университете у меня была мечта написать грамматику. То есть взять и описать язык целиком. Но потом я поняла, что это слишком сложно и нужно несколько лет прямо жить в этом языке. Тут же как: смотришь — и вроде бы все на поверхности, а потом оказывается, что, чтобы все это глубоко описать, понадобится 20 лет. Сейчас мне хочется делать работы про то, что, как мне кажется, обделено вниманием лингвистического сообщества, либо заполнять лакуны. Вот вижу я тему, по которой работ нет, а она может потенциально пригодиться мне самой или кому-то другому, и я готова взяться за нее. А на ближайшее будущее моя цель — защитить кандидатскую.

Что значит для меня наука

Наука — это исследование мира, чтобы люди могли лучше его понимать. Не знаю, есть ли у нее какая-то миссия. Например, люди, которые занимаются фундаментальной математикой, на первый взгляд могут заниматься чем-то очень абстрактным и оторванным от реальности, но потом это может пригодиться для конкретных задач, в инженерии например. Пусть даже через несколько десятков лет. То же самое теоретическая физика. А про теоретическую лингвистику я, если честно, не знаю, может ли она пригодиться и кому, но меня это не очень беспокоит. Мне кажется, это просто еще один способ узнать что-то новое про мир, мне это интересно, и поэтому я готова этим заниматься.

Если бы я не стала ученым

Я была бы кинокритиком. В 11-м классе я даже стала искать, где этому учат, но оказалось, что везде надо сдавать ЕГЭ по литературе, а я не была к этому готова. Потом, уже учась в Вышке, я нашла мастерскую, в рамках которой выходил целый журнал про кино. Не помню, как он назывался, но какое-то время я писала туда тексты, новости и что-то еще. А один раз мне даже выдали журналистский пропуск, и я ходила на предпоказ фильма «Доктор Сон» и потом написала рецензию на него. Но она, мне кажется, была не очень хорошая. И еще пара моих текстов про кино вышла в журнале «Демагог», который делали мои знакомые. Потом я еще немного писала для себя и для маленького круга друзей, но последние пару лет я перешла на аниме, а про аниме я не уверена, что все хотят читать.

С кем я хотела бы встретиться

Есть некоторое количество ученых, которых я знаю только по их работам: читала их много или читала регулярно. В частности, это кавказоведы Александр Евгеньевич Кибрик, Михаил Егорович Алексеев и Хельма ван ден Берг. Так случилось, что все они умерли до того, как я поступила в университет. Получаются немножко парасоциальные отношения. То есть я их работы знаю, а их как людей — нет. Было бы, наверное, интересно увидеть их вживую в некой гипотетической ситуации: на какой-нибудь доклад сходить, послушать, как они про свою работу говорят.

Как я борюсь с выгоранием

Я столкнулась с выгоранием, когда в бакалавриате работала в школе. Мне тогда достался шумный и непослушный седьмой класс, а девятиклассники, которых надо было готовить к ГИА по русскому, и программу восьмого не очень знали. Это случилось во время коронавируса, когда надо было то ходить в школу, то вести уроки дистанционно, и я просто оттуда уволилась в итоге.

В лингвистике у меня глобального выгорания не бывает. Бывает выгорание по конкретной задаче, про которую, когда я думаю, что мне надо ее делать, прямо плакать хочется. В таких случаях я просто закрываю ноутбук и пару дней его не открываю. Раньше меня из-за этого мучила совесть. Есть же у нас культ трудоголизма, что человек должен большую часть своего времени работать, а если он не работает, а книжки читает и играет в игры на компьютере, он лодырь, и надо его всячески порицать. Но мне кажется, что это неправильно. Если организм говорит «мне нужен отдых», я должна отдохнуть. Ведь если я сама не буду о себе заботиться, кто обо мне позаботится?

Чем я увлекаюсь, кроме науки

Я вяжу крючком и спицами. Не то чтобы я готова свой магазин открывать, но кое-что связала себе, мужу связала кофту, друзьям —  плед для ребенка. Когда у меня руки чем-то заняты, я лучше концентрируюсь. Особенно когда надо воспринимать и усваивать информацию на слух, как аудиодрамы, например, которые я люблю.

Большинство моих любимых аудиодрам почему-то в хоррор-жанре. Помню, на первых курсах бакалавриата многие мои друзья слушали аудиодраму «Архивы Магнуса», и я тогда думала, что у меня ничего не получится, потому что я плохо воспринимаю информацию на слух. Потом все-таки решила попробовать и где-то год слушала по серии в месяц, и в итоге научилась. Это и в работе помогает. Раньше я могла нормально слушать доклады по 20–30 минут, а на лекциях, которые идут полтора часа, было сложно сосредоточиться, и я все время что-нибудь рисовала в тетрадке. А сейчас могу ничего не делать руками и слушать в течение более долгого времени.

Что последнее читала

Буквально вчера вышла последняя глава манги «Человек-бензопила». Это самое недавнее, что я читала. А из более традиционной литературы — серия книг Джеффа Вандермеера. На русский название этой серии перевели как «Южный предел». Чем-то похоже на «Пикник на обочине» братьев Стругацких. Там тоже есть аномальная зона, которую исследует целая организация и посылает туда экспедиции. Это книги про экологию, про фантастику и про много что еще.

Совет молодым ученым

Сначала общий совет — заниматься не тем, что не противно, а тем, что действительно нравится. Потому что рано или поздно то, что просто не противно, станет противно. И в том числе поэтому нужно как можно меньше заставлять себя. Ведь если что-то делать через силу, становится только хуже, начинается выгорание.

Более конкретный совет — нужно понимать, что не всем подходит такой формат. По крайней мере, в лингвистике ты более-менее сам себе начальник. Сам выбираешь, что исследовать и куда писать статьи. Сам проводишь исследования. Рабочие и нерабочие часы, выходные и будни — все это нужно настраивать. Я знаю людей в науке, которые работают в любое время суток, но я решила: раз все, кто не занимается наукой, в выходные отдыхают, я буду тоже.

На рабочей неделе мой тайм-менеджмент тоже на мне. Если тебе такое подходит и если ты не ориентирован на быстрый и реальный результат, который можно в обозримом будущем увидеть и пощупать, то можно пойти в науку. Есть же люди, которых это смущает, и они начинают думать: а действительно ли я занимаюсь в жизни тем, чем надо, или, может, стоит делать что-то более полезное?

Любимое место в Москве

Патриарший мост, который идет от храма Христа Спасителя через реку. Оттуда хороший вид. Он красивый. Он пешеходный и соединяет два района, которые мне кажутся приятными. С одной стороны — Гоголевский бульвар, а с другой стороны — парк «Музеон». Всегда, когда ко мне приезжают иногородние друзья, я вожу их на Патриарший мост.