«Культурологи пытаются увидеть, что скрывается за поверхностью обычных вещей»

Максим Жиганов много лет исследует разные стороны звука — сначала в привязке к своей родной Перми, а затем в более глобальных масштабах. В интервью проекту «Молодые ученые Вышки» он рассказал о звуковых картах, тематическом номере журнала «Логос» и о том, зачем делать привычное менее понятным и очевидным.

Как я начал заниматься наукой

Это череда случайностей. В Пермском государственном университете я учился на программе «Лингвистика», где мы занимались переводоведением, изучали иностранные языки и культуры стран, в которых на них говорят. У меня это были английский и французский.

Одним из первых моих проводников в мир науки стал Александр Юрьевич Братухин, преподававший у нас древнегреческий и латынь. Эти курсы запомнились благодаря возможности прочитать и понять фрагменты Библии и трактатов римских мыслителей на древних языках.

На втором курсе мне удалось поехать во Францию, в Гренобль, по программе академического обмена. Это был очень ценный культурный опыт: другая страна, другой уклад жизни, необходимость самому оформлять документы, общаться с людьми, заводить новые знакомства. Язык я учил в ускоренном режиме, потому что до этого французского не знал. Жаль только, что начался ковид и пришлось уехать раньше.

Моя дипломная работа, написанная под руководством Ольги Игоревны Графовой, была посвящена переводу стихотворного сборника американского поэта Роберта Крили. Сначала я хотел поработать с текстами музыкальных альбомов и совместить это с анализом клипов, но мне сказали, что это не очень вписывается в круг тем, и я был вынужден чуть снизить ставки и выбрать более понятную фигуру.

Тема была следующая: «Особенности передачи ритма в ранних сборниках стихотворений Роберта Крили». Это современная поэзия, и строгой рифмы там нет, но есть общий ритм, не всегда легко уловимый. В идеале это надо было отразить в переводе. Я предложил свои наработки, их приняли, поставили оценку, и на этом исследования поэзии закончились, но акцент на звуке я постарался сохранить.

Как я попал в Вышку

После бакалавриата я решил продолжить учебу, как и многие молодые люди, которые сейчас стараются продлевать свое образование как можно дольше. В Перми есть кампус Вышки, и там как раз открывалась программа «Цифровые методы в гуманитарных науках». 

Когда я шел в магистратуру, я точно не знал, чем хочу заниматься. Написал вступительное эссе о цифровых методах в исследованиях звука как объекта культуры, и меня приняли. На первом курсе нужно было определяться с темой работы, которую я в идеале должен развивать все два года. Этот выбор часто сопряжен, с одной стороны, с тем, насколько тема изучена, а с другой — с тем, насколько она будет оригинальна. Между этими двумя полюсами приходится балансировать. Тем более что программа была экспериментальная и подразумевала, что можно заняться чем-то ранее не представленным.

Меня продолжала занимать тема музыки и звуков. И я наткнулся на формат карты звуков, или sound maps. Это обычные карты в интернете, на которые нанесены точки — подгруженные самими жителями города файлы звуков, услышанных в определенном месте, своего рода звуковой коллективный аудиодневник. И я решил создать в Перми такой проект.

Кто и зачем создает звуковые карты

Это практика больших городов. Карты обычно создают аудиофилы, коллекционеры необычных звуков и аудиальных «открыток»: они через звук фиксируют свои воспоминания, переживания и готовы ими делиться на анонимной основе.

Обычно группа инициаторов создает проект и через разные каналы связи начинает фиксировать звуковой ландшафт. Если проект становится популярным, людей, наполняющих его, прибавляется.

Можно также посмотреть на эту практику через призму звуковой истории. Мы записываем звуки, которые спустя какое-то время исчезнут. Например, в Перми до недавнего времени трамваи были достаточно грузными и громкими, а сейчас они все уже как мини-«Ласточки».

Мой проект стал частью обучения в магистратуре. Поскольку она была практико-ориентированной, требовалось создать свой цифровой продукт, а текст работы должен был содержать теоретические основы. Собственно теоретическую часть в виде магистерской диссертации я написал под руководством Александры Сергеевны Колесник. Она называлась «Звуковые карты как предмет культурологического исследования: кейс Перми».

Обычно большинство таких учебных проектов заканчиваются на стадии сдачи проекта. Сдал и забыл. А наш (мы делали его, в частности, с одногруппником Павлом Ошевым) получился таким перспективным, что нам посоветовали развивать его дальше, создать свое мини-медиа, находить партнеров, чтобы проект жил без постоянной поддержки с нашей стороны.

Два года он успешно просуществовал и развивался по мере наших сил. Например, в прошлом году в пермском Музее современного искусства ПЕРММ проходила выставка Art&Science, где использовались звуки, взятые с нашей карты. Их включали и в спектакли про Пермь и ее жителей, так что, если бы мы за этот проект держались и вкладывали в него больше ресурсов, он мог бы во что-то вырасти. Но я отправился продолжать обучение в аспирантуре в Москву.

Куда я поступил

На культурологию. Это очень компактная аспирантская программа: в этом году на нее выделили всего одно бюджетное место. А когда я поступал, было три, и одно из них, к счастью, досталось мне.

Взяв за основу проект карт, я решил перевести его в историческую плоскость и попробовать реконструировать позднесоветский звуковой ландшафт Перми. Не в прямом смысле это сделать, а взять свидетельства людей, которые жили в то время, найти документы и источники, в которых можно было бы встретить упоминания характерных городских звуков. С этой идеей меня приняли. Но потом оказалось, что обязательное условие обучения в магистратуре — быть в Москве. И мы переформулировали тему, поскольку работать с архивными материалами Перми, находясь в Москве, я бы не смог.

О чем моя диссертация

Есть практика создания карт, а есть теория, на которую она опирается. Эта теория называется «звуковые исследования», или sound studies. И поскольку к тому моменту я уже довольно много прочел по теме, я подумал: «А что, если попытаться описать эту область? Что она собой представляет?» Тему мы с моей научной руководительницей Анной Геннадиевной Ганжой после нескольких попыток сформулировали так: «Звук в культуре модерна: история, практики, исследовательские программы».

Модерн здесь упомянут неспроста. Есть ряд теорий, которые говорят о том, что мы до сих пор живем в эпоху модерна. Он начался после Великой французской революции и в разных формах длится до сих пор. На этот период приходится большинство открытий, связанных с пониманием того, что такое звук. Он начинает исследоваться как отдельный объект — акустикой, физиологией, медициной. Появляются специальные устройства, которые позволяют со звуком взаимодействовать. Звук становится самостоятельной исследовательской категорией. И в своей работе я прослеживаю историю и говорю о современном состоянии гуманитарных исследований звука. Систематизирую уже имеющееся знание и описываю разные подходы к тому, как звук изучается в рамках разных направлений исследований культуры.

Отношения между звуком и музыкой

Границу между музыкой и звуком с точки зрения здравого смысла провести достаточно просто, но на деле она часто размыта. И я пытаюсь это показать.

Музыка, играющая в такси или торговом центре, — не вполне музыка в том смысле, что она часто проходит мимо нашего сознания. Это просто наполнитель. Для такой разновидности есть даже специальные термины, ее описывающие, — например, саунд-дизайн, muzak, лифтовая музыка. Такая музыка сопровождает наши действия. Например, когда мы сидим в ресторане фастфуда, она нас подгоняет. А в бутике, наоборот, она, как правило, спокойная и размеренная.

У музыкальных жанров есть набор узнаваемых параметров, по которому мы понимаем, что перед нами рок, попса, рэп или что-то еще. Мы умеем довольно точно отличать современный звук от устаревшего. Это может быть даже одна и та же песня, но набор инструментов или тембров другой. Все это делается с помощью особой настройки звука.

Чем я горжусь

Недавно нам с научной руководительницей удалось собрать тематический номер журнала «Логос». Мы пригласили множество авторов, которые на разных теоретических основаниях пытаются говорить о звуке. Например, с точки зрения психоанализа: аналитик, слушая своего пациента, пытается через специальные техники услышать то, о чем он проговаривается.

Этим выпуском я особенно горжусь, потому что мы работали над ним два года. Там же опубликовано еще три перевода англоязычных текстов. Они важные, и я рад, что мы с коллегами-переводчиками Семеном Кондриным, Даниилом Параничевым и Леонидом Ганжой ввели их в российское поле исследований.

Еще я горжусь статьей, посвященной философу музыки Гюнтеру Андерсу. Изначально он занимался философией, но, поскольку был еврейского происхождения и жил в Германии в 1930-х годах, ему отказали в защите его докторской диссертации по национальному признаку. Он эмигрировал в Америку, как многие исследователи в то время, и больше к этой теме не возвращался.

Но остались его наработки по философии музыки. Когда мы обратились к этим текстам, которые опубликованы пока только на немецком языке, мы обнаружили, что очень много идей, высказываемых современными исследователями, которые пытаются музыку осмыслять философски или социологически, были сформулированы почти сто лет назад.

Мне кажется, что сейчас, в эпоху, когда очень быстро все забывается и замещается новым, очень важно проводить работу по актуализации имен прошлого.

О чем я мечтаю

В академическом плане моя мечта — это иметь стабильное положение в академии, в Вышке. У культурологов возможностей примкнуть к какой-то институции не очень много. В прошлом году мы подавали заявку на конкурс научно-учебных групп с предложением очертить поле исследований звука панорамным образом, но не выиграли. Я пока еще не имею большого опыта подачи заявок и участия в конкурсах, но, если бы удалось что-то выиграть, что обеспечило бы меня исследовательской нагрузкой в близком по духу коллективе, я был бы по-настоящему счастлив.

Проблема еще в том, что у меня есть публикации, переводы, но нет оформленного сообщества вокруг этой темы. В Школе дизайна есть программа по саунд-арту и звуковым исследованиям, но там учатся именно звуковые художники. Это будущие практики, а не исследователи. Так что я после защиты диссертации окажусь на распутье: либо менять стезю, либо гнуть свою линию.

Если бы я не стал ученым

Мне кажется, что я работал бы педагогом. Я довольно долго преподавал английский язык в школе. Мне это в целом нравилось, но есть фактор зарплаты. Но вообще я плохо вижу себя вне исследовательской деятельности. Мне нравится в чем-то копаться, узнавать, понимать, как это устроено. И я не знаю, в какой еще сфере я могу этим заниматься и получать деньги за свою работу.

С кем я хотел встретиться

В прошлом году мы организовали в Шанинке конференцию по теме звуковых исследований. В ней согласился поучаствовать известный медиатеоретик Джонатан Стерн. Его статья, кстати, есть среди переводов для «Логоса». Но он тяжело болел, и к моменту проведения конференции его, к сожалению, не стало. Это огромная потеря для всей области звуковых исследований, так как он был одним из первых, кто начал продвигать их в публичном поле. Вот с ним мне бы хотелось встретиться. Это могла бы быть его лекция или интервью — любая форма взаимодействия.

Бывает ли у меня выгорание

Да. Но я бы связал выгорание еще с непониманием, куда стоит двигаться внутри университетского трека. Выгорание — это не только психологический феномен, но и вполне объективное следствие нехватки перспектив.

Когда у тебя есть коллектив, он тебя поддерживает и не дает выгореть. А я работаю в основном один. Конечно, советуюсь с научной руководительницей и иногда обсуждаю какие-то вопросы с коллегами, но большую часть времени действую самостоятельно. Читаю, ищу материалы, смотрю, сопоставляю разные источники и интерпретации. В целом это довольно автономный и индивидуальный процесс.

И если я чувствую, что выгорание где-то рядом, обычно я в таких случаях, как сейчас говорят, трогаю траву. Иду в парк, в лес, еду за город — куда-то, где можно отключиться и приостановить мыслительный процесс.

Чем я увлекаюсь, кроме науки

Хожу в музеи, в кино, в театр. Недавно посмотрел «Сережу» в МХТ с Константином Хабенским и Марией Смольниковой. Из фильмов последнее, что мне понравилось, — «Картины дружеских связей» Сони Райзман. Он хорошо отображает настроение моих сверстников сейчас. Грусть, но при этом понимание, что жизнь продолжается и как-то нужно ее жить и не унывать и держаться за своих. И при этом радоваться за друзей, которые меняют свой жизненный путь, куда-то уезжая. Не шедевр, но хорошее кино.

Что я сейчас читаю

Книгу Йоахима Радкау «Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера». Это культурная история нервов. В XIX веке, поскольку это век индустриализации и урбанизации, люди остро реагировали на быстрые изменения. У них возникало то, что стало принято называть проблемами с нервами, и еще до появления психоанализа и психотерапии они пытались лечить эти новые душевные недуги. Автор в книге показывает, к кому люди обращались за помощью, как сами врачи описывали пациентов. И в то же время он подводит нас к мысли, что этот нервный сгусток, который разделяло множество людей, подготавливал приход Гитлера. Он в каком-то смысле спас немцев от неопределенности, дал людям разрядку, понятную идеологию, четкое понимание, как жить.

Совет молодому гуманитарию

Сейчас самое время собирать камни и строить фундамент для того времени, когда турбулентность кончится. Неспроста в советское время самые продвинутые гуманитарии изучали отвлеченные сюжеты. Медленно перечитывать классику в своей сфере, стараться не прерывать преемственность, сохранять диалог с коллегами в других странах. Не гнаться за конъюнктурой, а помнить о людях, которые нам дали понимание науки. Если у вас есть возможность хотя бы часть образования получить за рубежом, обязательно ею пользуйтесь. И заводите там как можно больше полезных контактов, чтобы быть связующим звеном.

Любимое место в Москве

Его нет. Для меня важно, с кем я провожу время, а не где.

Любимое место в Перми

Так называемое Романовское поле. Оно названо в честь брата Николая II Михаила Александровича, которого вместе с секретарем Брайаном Джонсоном расстреляли прямо на склоне, а останки так и не нашли. Но любимое оно не потому, что я такой кровожадный. Там просто живописный вид. Кроме того, прямо на склоне есть часовня, откуда открывается панорамный вид на часть города. Там можно сосредоточиться, помолиться, привести мысли в порядок.