«Археолог — это следователь, опоздавший к месту преступления на тысячи лет»

Виктория Герасимова занимается краснолаковой керамикой, копает в Казахстане и играет в шахматы на городских площадках. В интервью проекту «Молодые ученые Вышки» она рассказала об уникальности Боспорского царства, понтийской сигиллате и коте Матроскине — бизнесмене.

Как я стала заниматься наукой

На первом курсе истфака ЮФУ я поехала в археологическую экспедицию в Танаис — самую северовосточную колонию Боспорского царства. Город существовал с III века до н. э. по V век н. э., его цитадель была внушительной (700×700 м) и стояла в устье Мертвого Донца, который в древности назывался Танаисом.

Вначале моя жизнь в экспедиции не задалась. Археологические работы требуют бережности: хрупкую кладку городских построек легко повредить, поэтому траву выпалывают вручную. Первые полторы недели мы только этим и занимались: вставали в 7 утра и работали с перерывами до 6 вечера. Сначала я была в отчаянии и даже звонила маме, обещая больше никогда не приезжать.

Но потом случилось чудо — началась настоящая археология. На третьей неделе археологической практики я нашла клейменую ручку родосской амфоры (II век до н. э.) с эпонимным клеймом — именем производителя вина. Это был успех.

Почему я пошла на истфак

В юности я хотела стать следователем, но из‑за ДЦП и перенесенных операций не смогла бы пройти комиссию в школу МВД. Поэтому в 11-м классе было решено: иду на переводчика. Однако жизнь внесла коррективы. Как-то раз в библиотеке я наткнулась на книгу Льва Самуиловича Клейна. Открыла на случайной странице и прочла: «Археолог — это следователь, опоздавший к месту преступления на тысячи лет, но оттого ему еще интересней расследовать». В этот момент я поняла, что моя любовь к истории не беспочвенна — иду в археологи.

О первой магистратуре

В ранние студенческие годы археология не была моей основной деятельностью. С четвертого курса я работала в международном отделе ЮФУ — сопровождала иностранных студентов и профессоров. По первой магистратуре — специалист по этноконфессиональным исследованиям с уклоном в дипломатию и аналитику.

В ходе работы оказалось, что современность — не мое дело: в ней много политики, социологии, экономики, но нет азарта. Поэтому после окончания магистратуры ушла в археологию — устроилась в музей‑заповедник «Танаис». Круглый год занималась керамикой: в музее, на раскопках, снова в музее.

Сначала увлекалась амфорами — они красивые и эстетичные, но ими занимаются многие: на них держится античная археология. Из-за этого я долго была в поиске. Мне помог мой учитель: Сергей Михайлович Ильяшенко обратил мой взор на краснолаковую керамику.

О краснолаковой керамике

Краснолаковая керамика — римская столовая посуда красного цвета с глянцевым покрытием. Она появилась в эллинистическое время и, по мнению некоторых исследователей, пришла на смену чернолаковой. До сих пор в науке идут споры о ее происхождении: одни видят восточные корни, другие считают ее сугубо итальянской.

В Танаисе этой темой почти не занимались: всего четыре научные работы и тысячи неисследованных фрагментов. Керамику раскапывали, обрабатывали, документировали — и не изучали.

Когда мне передали коллекцию музейных эталонов, я почувствовала себя следователем: сначала нужно было восстановить полевой шифр — определить год раскопок и квадрат, откуда каждый фрагмент, — и только потом приступать к исследованию. Все как в настоящем следствии: поиск улик, восстановление событий, следственный эксперимент. Так сбылась детская мечта.

Два с половиной года я восстанавливала эту коллекцию, а потом по совету Сергея Михайловича Ильяшенко для расширения научного кругозора в 2020 году поехала в экспедицию в Абхазию (историческую Колхиду) к Аскольду Игоревичу Иванчику. Там он пригласил меня в магистратуру ИКВИА ВШЭ по античной и восточной археологии.

Как я попала в Москву, а потом в Турцию и Италию

В этот же год я выиграла грант на обучение в магистратуре, переехала в Москву и продолжила изучать свои краснолаковые чашечки Танаиса уже на базе ИКВИА. Благодаря институту и Аскольду Игоревичу территория моих исследований увеличилась: мы побывали в Турции и Италии — знаковых центрах производства краснолаковой керамики.

Эти поездки помогли мне лучше понять социально‑экономические связи Боспора в I–IV веках. Зная, как все работало в центре производящем, проще понимать макроэкономическую модель, действовавшую на Боспоре.

Экспедиции сильно расширили мой кругозор. Например, в Анапе при раскопках Горгиппии мы нашли арретинскую краснолаковую посуду. Ее считают редкостью в нашем регионе. Но я сразу ее узнала: до этого видела на Сицилии и уже умела отличать настоящий продукт.

О магистратуре ИКВИА

Магистратура ИКВИА была очень тяжелой, но невероятно интересной, особенно из‑за нового для меня направления — центральноазиатской археологии. Проникнувшись лекциями Ирины Аркадьевны Аржанцевой, я рискнула — и уехала с нашими ребятами из ИКВИА работать в Казахстан в экспедицию и тружусь там уже пять лет.

Мой главный объект — городище Джанкент («болотное городище»), ключевой памятник огузской культуры (от этого племени впоследствии произошли казахи). Его особенность — почти полное отсутствие камня: все постройки из сырца. Работать тут сложнее, чем на античных памятниках: кладку легко разрушить. Мы применяем особую методику: смачиваем землю, накрываем пленкой, и, когда появляется испарина, становятся видны контуры строений. А еще это романтика: полупустыня, жара до 43 °C, рядом Байконур, вокруг ходят верблюды и ослы, настоящая дикая и живая природа.

Но не только романтика меня влекла. Джанкент — северный отрезок Великого шелкового пути. Работая на памятнике, я поняла, как восточные импорты (персидские, африканские) могли попадать, например, на Боспор. В голове сложилась цельная картина древних связей, которая помогла мне в написании диссертации.

Кроме того, эта территория сама по себе уникальна: она на стыке Востока и Запада. Здесь издревле переплетаются античные традиции с сильным восточным элементом — даже в именах. До сих пор в культуре Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана можно уловить отголоски античного уклада — своего рода живую античность. Это уже выходит за рамки археологии и ведет в антропологию, поэтому сейчас я работаю в отделе антропологии Востока Института востоковедения.

Чем я горжусь

Горжусь нашей Научно‑учебной группой «Керамическая лаборатория» (2024–2026) и ребятами, с которыми мы работали: Анной Клочко, Ксенией Митрохиной, а также нашим руководителем Романом Владимировичем Стояновым.

За время совместной работы мы решили две важные научные задачи. Во‑первых, убедительно доказали полицентричность производства коричнево‑глиняных амфор колхидского круга: если раньше их производство связывали в основном с территорией современной Абхазии и Грузии, то мы подтвердили, что такие амфоры делали и в Анапе (античной Горгиппии). Во‑вторых, прояснили вопрос о понтийской краснолаковой посуде: долгое время считалось, что в римское время на Боспоре ее не производили.

Однако последние археологические исследования Херсонеса Таврического смогли опровергнуть это убеждение, тем не менее иные возможные центры производства этой керамики остаются неизвестными.

Нашей группе удалось убедительно показать, что небольшое количество такого вида столовой посуды, пусть и невысокого качества, выпускалось не только в Херсонесе, но и в Горгиппии, а также на территории Таманского полуострова. Эти сведения значительно дополняют картину экономической роли Боспора в системе античной торговли и производства.

В рамках лаборатории мы проводили открытые лекции о керамике и гончарном деле, а также мастер‑классы для студентов ИКВИА: ребята лепили чашечки и покрывали их сигиллатой, а Ксения обжигала изделия в своей мастерской. Готовые работы мы дарили студентам. Реплики получались неидеальными, ведь у ребят не было опыта работы за гончарным кругом, но главное, что они прикоснулись к ремеслу и теперь могут профессионально описывать такие предметы.

Грант завершился, но мы продолжаем работать вместе и сейчас, подали заявку на грант РНФ для продолжения исследований.

О чем я мечтаю

В старости мечтаю жить в хуторе Недвиговка рядом с Танаисом — быть там просто бабушкой, написать все про красный лак и приходить смотреть, как копают уже не мои студенты, а студенты моих студентов.

Но главное мое желание — чтобы мои теории опровергли. Если я где‑то ошиблась — в определении мест находок понтийской краснолаковой посуды или коричнево‑глиняных амфор, в расчетах, — хочу, чтобы эти ошибки нашли и доказали мои ученики. И тогда, сидя на лавочке в Танаисе, я буду по‑настоящему счастлива: значит, я их научила думать, сомневаться и искать научную истину.

С кем бы я хотела встретиться

Я бы с радостью пошла в подмастерья к Татьяне Николаевне Книпович и Ирине Тимофеевне Кругликовой — к той самой старой гвардии советской археологии. Они ушли давно, но их подход до сих пор задает планку. Татьяна Николаевна почти доказала производство понтийской краснолаковой керамики на Боспоре: без лабораторий, без грантов, без естественно‑научных методов, на чистом научном энтузиазме и строгой методологии — статистике, историко‑сравнительном анализе, стратиграфии. Инструментарий у них был предельно скромный, а научное понимание — огромное. И вот этого масштабного видения, мне кажется, сейчас часто не хватает. Да, у меня есть доступ к лабораториям, я могу выигрывать гранты, привлекать геологов, но это не учит думать широко. Этому надо учиться отдельно, и я еще в пути, мне нужно расширять кругозор. Отдельно восхищаюсь работой Ирины Тимофеевны в советско‑афганской экспедиции. Почти все знаковые афганские находки в Музее Востока — ее заслуга. Она буквально спасла эти памятники для мировой культуры. Я бы просто хотела ей пожать руку — за смелость, за труд, за то, что успела сделать.

Как устроен мой обычный день

Я встаю в 10 утра, ложусь в 4. Я сова. Но у меня жесткий тайминг. Я веду ежедневник. У меня четкий лимит отдыха и работы. Но для меня это самодисциплина. Я не могу по-другому. Если я перестану себя дисциплинировать, я брошу работать.

Кем бы я могла стать

Да, языки всегда манили, и на филологию хотелось — даже думала идти в переводчики. А потом прикинула: наверное, не потянула бы саму работу переводчика. А вот копаться в истории языкознания, быть лингвистом — это да, могло бы увлечь.

Но сейчас даже странно об этом думать: я себя просто не представляю вне археологии и истории. Это уже не просто профессиональный выбор, а часть меня.

Какие языки я знаю

Зарубежная историография, посвященная проблеме изучения краснолаковой керамики, держится на четырех языковых опорах — французском, немецком, английском и итальянском языках. Благодаря сильной базе по латыни в магистратуре ИКВИА я освоила чтение на французском и итальянском, а английский с немецким у меня уже были.

Еще пригодился польский: краснолаковой керамикой активно занимается польская школа, а ЮФУ тесно сотрудничал с Варшавским университетом. В итоге все языки, которые когда‑то учила, теперь работают на археологию: я читаю литературу в первоисточнике, без посредников и интерпретаций.

Особенно рада, что так основательно прошла в магистратуре латынь — два раза в неделю по два занятия: эти четыре пары в сумме давали колоссальный языковой уровень. Латынь открыла доступ почти ко всей романской группе языков — это и правда показатель уровня ИКВИА. Благодаря этой школе я сейчас спокойно читаю итальянскую литературу и смотрю «Астерикса и Обеликса» на французском, но, правда, порою с субтитрами.

Бывает ли у меня выгорание

Выгорание у меня проявляется странно: организм просто берет и выключает меня из социума через внезапную простуду, будто компьютер принудительно ставит на паузу работу, учебу и вообще восприятие мира. Обычно хватает недели, чтобы прийти в себя.

В жизни я общительная — это часть профессии, но дома становлюсь интровертом: много читаю и много молчу. Молчание помогает думать, а проговаривать исследовательские проблемы мне важно именно с людьми — так научные задачи становятся яснее.

Очень люблю художественную литературу, особенно русскую классику. Безумно люблю Булгакова и каждый год перечитываю «Мастера и Маргариту» — и каждый раз книга раскрывается по‑новому. Мне близок неоднозначный образ Воланда: он не абсолютное зло, но и точно не добро. Особенно отзывается фраза о том, что «каждому дано будет по вере его», когда он превращает череп Берлиоза в кубок. Для меня перечитывание этого романа — способ решать внутренние религиозные и этические вопросы.

Понимаете, археолог, который ходит в храм, рано или поздно неизбежно столкнется с внутренним конфликтом. Я копаю не только поселения, но и некрополи. С точки зрения науки я изучаю, сохраняю останки, передаю антропологические материалы в музей. А с точки зрения религии — по сути, тревожу могилы, и это ощущается как варварство. Мой духовник однажды сказал фразу, которая навсегда осталась со мной: если Господь привел меня в эту профессию, значит, хочет, чтобы я в ней была. И если раскапывать некрополь — часть этой работы, значит, так и нужно делать. В такие моменты «Мастер и Маргарита» помогает мне искать опору: для меня весь роман — про поиск любви и веры.

Из зарубежных писателей обожаю Толкиена. Даже учила квенья — язык высших эльфов. Это сложный лингвистический конструкт. Но в фандоме все хорошо проработано: есть словари, подкасты, материалы для обучения. Для меня это не просто увлечение, а еще и профессиональный интерес: люблю, когда язык продуман как система.

Чем я увлекаюсь

Шахматы очень люблю — в школе играла почти профессионально: ходила на кружок, участвовала в турнирах. А потом пришла археология, и все будто сместилось: среди моих ровесников‑археологов шахматистов оказалось не так уж много.

Летом хожу играть в московские парки и скверы — там есть шахматные площадки. Это совсем другой опыт. С другом и коллегой играть психологически тяжело: даже если вижу мат, не хочется его ставить. Проще разойтись вничью или специально загнать себя в цугцванг, где любой ход только ухудшает позицию. Хочется сохранить эту человеческую теплоту, а не выигрывать ценой неловкости.

А на открытой площадке все иначе: ты не знаешь соперника и не представляешь его уровень. Вот тут и просыпается настоящий спортивный азарт. Встречались игроки, которых я бы никогда не смогла обыграть: их логика для меня — как ребус, который не складывается. Но именно это и восхищало: по тому, как человек ходит, видно, как он мыслит. Пару раз потом специально приходила просто посмотреть, как они играют с другими, — это было как наблюдать за чужой архитектурой ума.

Что я недавно читала и смотрела

Читала «Неоконченные предания Нуменора и Средиземья» Толкиена на английском — брала этот непростой текст со словарем. Ловила огромный ментальный кайф: на время чтения я просто переставала думать про керамику, археологию, предзащиту и работу в Институте востоковедения. Мозг решал другую задачу — как перевести фразу так, чтобы она звучала по‑человечески, интересно.

Еще посмотрела сериал «Ход королевы» — было интересно, как эту историю поставят на экране. А вообще в кино я почти не хожу: с детства как‑то не сложилось у меня с кинокультурой. Единственное исключение — мультики. У меня две крестницы, одна в пятом классе, другая в шестом. Мы вместе смотрим «Смешарики. Пин‑Код»: там детям и взрослым про сложные вещи — астрономию, физику, историю — рассказывают так, что все становится понятно. Еще нравится новый сезон «Простоквашина» — на примере кота Матроскина можно запросто разобраться в базовых экономических принципах: кот — прирожденный бизнесмен.

Совет молодым ученым

Верить в себя и не сдаваться — это, наверное, главный мой внутренний компас. Да, я почти не бываю на раскопе: из‑за физических особенностей постоянный тяжелый труд мне недоступен. Но я нашла свое место — в керамике. И благодаря этому я знаю: немножко сдаться, чтобы просто отдохнуть и набраться сил, — можно. Это не слабость, это пауза перед следующим боем. Главное, не сдаваться по‑крупному. Если с верой держаться за свое дело, все обязательно получится. И в науке, и в жизни.

Мне очень близка мысль, что Господь не дает человеку ношу, которую тот не способен вынести. В ней столько тихой опоры. Она помогает не терять себя, когда бывает тяжело, и идти дальше, даже если путь получается не таким, как рисовался в мечтах, а совсем другим, но своим.

Любимое место в Москве

Патриаршие пруды. Я надеюсь встретить Берлиоза и Бездомного. И Аннушка уже пролила масло.