«В век технологий интересно взглянуть в прошлое и подумать, что мы можем оттуда взять»

Полина Табакова решила поступать на филологию в Вышку в Нижнем Новгороде, потому что выросла в Марий Эл и не хотела далеко уезжать от русского леса. В интервью проекту «Молодые ученые Вышки» она рассказала о жанре университетского романа, экзистенциальной драме Колобка и блэкаут-версии «Евгения Онегина».

Почему я выбрала научную карьеру

Я склонна к мифологическому мышлению и верю в знаки, символы и совпадения, так что мой выбор пал на филологию отчасти по воле случая.

В детстве я филологом быть точно не хотела, потому что и не знала, кто такие филологи и чем занимаются. Но в 16 лет я съездила на программу по литературному мастерству в «Сириус», вернулась домой и сказала всем, что я точно буду филологом. Моя семья, в основном состоящая из врачей и юристов, посмотрела на меня с недоумением, но поддержала.

Учиться я хотела именно в Вышке. В моем воображении жил связанный с ней миф о свободном знании, прекрасной программе, хотя я никого с филологии не знала. Я четко осознавала, что это то место, где я должна быть. И сейчас могу сказать, что сделала правильный выбор.

Поступала я не по ЕГЭ, а по олимпиаде, потому что в середине 11-го класса по личным причинам отказалась сдавать английский. Я знала, что рискую, но почему-то чувствовала, что все должно получиться. Так и вышло.

В начале первого курса кто-то из преподавателей сказал, что слово — это самое сильное оружие. Тогда мне показалось это невероятно созвучным собственным ощущениям. Всю жизнь я считала, что именно слово, а не политические концепции или исторические события определяет общественное развитие.

Поэтому научная карьера моя связана именно с желанием изучать слово со всех сторон, разбираться в том, как люди способны своими мыслями и теориями достичь и взаимопонимания, и понимания глобальных тенденций.

Я хотела бы быть не только ученым, но и, если удастся, писателем и критиком, поэтому стараюсь писать тексты разных форматов. Долго работала копирайтером, а сейчас стала постоянным автором сайта «Горький».

Что я изучаю

Довольно замкнутый герметичный жанр англо-американского университетского романа, в частности его современное состояние. Почему я выбрала эту тему?

Я поступила в нижегородскую Вышку, приехала в незнакомый город, и меня заселили в общежитие. На мой взгляд, русское общежитие как феномен довольно близко англо-американскому кампусу: это тоже закрытое пространство, в котором время останавливается. И где есть строгая иерархия, которая сама себя порождает.

Для меня это особая форма существования. Только в университетские годы возможна ситуация, когда вам остается спать три часа, а вы стоите на кухне и обсуждаете последнюю экранизацию Макдонаха. И вам абсолютно все равно, что выспаться не удастся, потому что то, что происходит в этом сообществе и на этом маленьком клочке земли, — самое важное для вас в настоящий момент.

Университетский роман оказался удивительным жанром: в нем отражается вся социальная жизнь в глобальном контексте. Такой бумажный макет большого мира. Это не произведения, которые пишутся учеными для ученых, а сложная гетерогенная структура, где с помощью слова ученые, находящиеся в особой элитарной среде, одновременно пытаются предсказать будущее и оценить прошлое.

В чем специфика университетского романа

Последние 30 лет университетские романы пишутся главным образом про студентов. Часто в рамках жанра описывается явление, которое в медиа окрестили «темной академией»: студенты создают тайные сообщества и пытаются не самыми безопасными способами воспроизвести ритуалы Античности (например, вакханалии), Средневековья, Нового времени.

Для меня это особенно интересно, потому что в век технологий, когда мы все пытаемся смотреть только вперед, очень интересно взглянуть в прошлое и подумать о том, что мы можем оттуда взять, чтобы отрегулировать процессы. То, о чем говорит университетский роман, применимо ко многим сферам, не только к науке в целом и филологии в частности.

Все вырастает из британской традиции. Однако, если посмотреть по корпусу текстов университетских романов, в последнее время это именно американские колледжи, американские кампусы. Почему так? Почему именно в них у студентов обычно возникают формы асоциального и экстремального поведения? Не очень ясно. Возможно, это характеризует американское общество с его консервативным поворотом и интересом к архаике или же показывает, как академическая американская повестка формирует повестку во всем мире.

Примеры университетских романов

«Тайная история» Донны Тартт, «Если бы мы были злодеями» М. Л. Рио, «Вавилон. Сокрытая история» и «Катабасис» Ребекки Куанг и другие. Часто университетские романы пишут молодые женщины, которые окончили Оксбридж или университеты Лиги плюща. Порог входа там огромный: чтобы полностью понять, на что намекает автор, надо прочитать еще книг сто, включая Джойса и Пруста, Жирара и Батая. Но, несмотря на это, их книги становятся бестселлерами.

«Катабасис» — история про двух аспирантов, у которых умирает научный руководитель, и они вынуждены спуститься к нему в ад за рекомендательным письмом. Иначе они не смогут защититься, выпуститься и преподавать. И этот ад с его кругами устроен как университетская среда, гротескная и забавная. 

Сейчас часто говорят про кризис университетов как институций и людей, которые там работают. Критиковать эту среду с помощью литературы — хорошая стратегия, потому что книги вызывают живой отклик. Университетский роман резко и быстро реагирует на проблемы внутри академии. Поэтому читать его интересно не только в плане получения удовольствия от текста, но и с точки зрения полевых наблюдений за происходящим.

Чем я горжусь

Мое главное достижение очень личное. Я сумела доказать себе и другим, что заниматься очень узким жанром или автором — это важно не только для филологии, но и для многих других научных областей. Публичные интеллектуалы XX века (такие, как Сартр, Моррисон или Сонтаг) позиционировали науку не как закрытое явление, требующее от человека больших усилий для понимания, а в том числе как поле для взаимодействия с большой аудиторией. Я стараюсь идти в этом же направлении и транслировать идеи, которые важны для меня, как идеи, важные для многих людей. Потому что, если литература о чем-то говорит, об этом не должны молчать другие сферы.

О чем я мечтаю

Для меня кандидатская диссертация и в принципе научный путь — это способ достичь символической ценности и веса своего слова. Хотела бы сочетать разные формы высказывания, писать не только научные тексты, но и художественные. Пример — мои эссе и рецензии на «Горьком».

Вообще я очень быстро вдохновляюсь идеями и могу посвящать этому много времени и сил. В прошлом году я участвовала в издании хулиганской версии «Колобка», для которой переводчики делали лингвокультурологический комментарий, а я писала филологический. Я попыталась объяснить, как Колобок может актуализироваться через образы, понятные современному человеку.

«Колобок», по сути, экзистенциальная драма. В мировом контексте это история о вечном поиске и вечной страсти к уходу от привычного, логичного и организованного к чему-то совершенно иному. И вот эта «колобочность» современного мира для меня была оригинальным и необычным явлением. Я опрашивала фольклористов, которые мне говорили, что есть признанные работы по рецепции «Колобка». А мне было интересно, что для них «Колобок» сейчас. И многие реагировали с недоумением, потому что не привыкли думать о чем-то привычном в ином контексте. Здесь требуется колоссальное остранение — когда ты пытаешься сделать из знакомого что-то новое.

Я бы хотела и дальше заниматься такими проектами. Сейчас в Вышке мы пытаемся создать институцию, занимающуюся зарубежной драмой. Про нее мало кто знает в исследовательском поле. А это подвижное объемное явление, которое должно изучаться, причем не только в кругу филологов, но и широкой аудиторией. Поэтому мы хотим придумывать перформативные формы высказывания, приглашать людей вместе с нами ставить пьесы или участвовать в читках.

О литературной критике

Я люблю, когда критику пишут филологи. Когда я вижу комментарий Льва Оборина на «Горьком», то прихожу в полный восторг. Одно дело, когда ты используешь научную терминологию и что-то доносишь до своих коллег. А попробуй рассказать то же самое широкому читателю. Меня восхищает, когда филологи приходят в публичное поле.

Еще одно замечание: мне почему-то кажется, что говорить о литературе в формате подкаста или видеообзора несколько легче, чем писать. Писать в современном мире — это большой риск. Потому что это совершенно непредсказуемое явление. Тебя могут прочитать полтора человека, а может огромная аудитория.

Профессия книжного критика не умерла. Но она трансформировалась. Теперь критики часто не только критики, но и филологи и философы. Кто-то вроде Дмитрия Хаустова. Люди, которые критически относятся к тексту, но за их плечами сильное гуманитарное образование. Я бы тоже хотела к такому прийти.

Если бы я не работала со словами, кем бы я могла стать

Я помню, что в детстве хотела стать русалочкой. Вообще, меня часто тянуло к большим пространствам — морским или лесным. Я из Республики Марий Эл, где много озер. Хотела бы исследовать флору и фауну, пошла бы на морского биолога, или ходила бы и мерила высоту деревьев, или изучала бабочек. Что-то очень романтическое. Я даже кампус выбрала в Нижнем Новгороде, а не в Москве, потому что в Москве город пожирает природу. А я люблю трогать березы, ходить и дышать лесом. В Нижнем сочетаются две важные для меня категории. Это университет, куда я всегда хотела. И русская душа: если она существует, то здесь она точно есть для меня.

О Марий Эл

Марий Эл — единственное место в России, где сохранилось язычество, священные березовые рощи, где живы остатки выкорчеванного советской властью образа мышления.

Мы очень хотим написать книгу о том, как мы с подругами в три часа утра видели в озере светящуюся утку. С этим озером связана легенда. Брат ради своей сестры убил всех, кто жил в родном селе, и оно ушло под воду. Часто посередине озера в определенное время видят крест. Хотя никакие водолазы никаких крестов там не находили.

Если ты растешь в таком регионе, это определяет всю твою жизнь. Куда бы ты ни поехал, ты из себя не сможешь никак изъять этот образ мысли, образ восприятия мира — не только рационального, но и фольклорного.

С кем из ученых я бы хотела встретиться

С кем-то из французских постструктуралистов — Делезом или Бодрийяром. Это из научных интересов, а если из личных, то я бы хотела встретиться с кем-то из интеллектуалок XX века — Юлией Кристевой, Ханной Арендт, Симоной де Бовуар. Понять, где они набрались смелости говорить об очень страшных или очень личных вещах и не бояться никого. Наверное, это то, чего нам не хватает сейчас.

Меня очень интересуют женщины и женская мысль. Я убеждена в том, что женщины часто оказываются действительно сильными игроками в литературном, интеллектуальном поле. Но также мне просто очень важен женский голос, потому что в русском поле последних лет в литературе его не так слышно и женщины о себе говорят, возможно, не так часто, а если говорят, это не очень-то хорошо принимается. И я надеюсь на то, что в XXI веке появится голос, который наконец-то будет говорить о том, о чем женщины молчат.

Как выглядит мой обычный день

Он привязан к обязательным делам. Их я точно сделаю, а все остальное выстроено хаотично. Для меня нехарактерно четкое следование плану. Если есть время и сегодня мне очень хочется послушать курс по переводу Ветхого Завета на древнегреческий, то я буду этим заниматься.

Бывает ли у меня выгорание

Я бы назвала это скорее кризисными точками. В большей степени они связаны с сомнениями насчет моих личных достижений или их отсутствия, с оценкой того, что уже было сделано и не сделано, и вообще с правильностью и неправильностью моего пути.

Чем я увлекаюсь, кроме науки

Я долго мечтала быть киноведом, ездить в Канны и там пить апероль и смотреть новый фильм Ларса фон Триера. Но я пока не кинокритик, и, возможно, никогда им не буду. Но кино я люблю и смотрю его без четкого графика и понимания, куда конкретно я хочу дойти.

Еще я люблю активности, связанные с природой. Часто езжу на мою вторую родину, в Рязанскую область, где грибы с глазами и другие поверья, — это мое место силы. У меня старомодная, толстовского образца, русская семья, где любят охоту и рыбалку, и это мне тоже знакомо.

Что я недавно пересматривала

Я люблю Полански, Макдонаха, Триера, Бергмана. Для меня они акционисты, они всегда говорят о том, что скрыто, их фильмы — это перформанс на грани. Эти режиссеры транслируют темы, которые общество предпочло бы замолчать.

Недавно я пересмотрела всего Полански. Больше всего запомнилась «Венера в мехах». В последнее время меня интересует тема взаимодействия творца и его музы и то, насколько произведение говорит не только с читателем, но и со своим создателем.

Что мне понравилось из книг

Меня удивило блэкаут-издание «Евгения Онегина», в котором художник Синий Карандаш вычеркнул большую часть романа, при этом восстановив по черновикам и по различным версиям наиболее приближенную к изначальному замыслу структуру.

Это доведено до уровня палимпсеста, когда через один текст просвечивает абсолютно другой. Если художник хотел создать новый смысл, он иногда вычеркивал не только фразы. Он мог вычеркивать по половинке слова, пока не появится новое целое. Это интересно и с графической точки зрения, и с точки зрения семантики текста.

Я не пушкинист и не специализируюсь на литературе XIX века, но я очень интересуюсь темой того, что остается в памяти. Что вообще может остаться от воспоминаний по прошествии многих лет. В этой книге Онегин оказывается в вакууме, в пространстве, отделенном этими черными вычеркиваниями. Для меня это не надругательство над литературой. Это метафора того, что сейчас происходит с издательствами и вообще с литературным миром.

Совет молодым ученым

Если вы не готовы бороться за что-то, значит, вы попросту это не любите. Если вы не готовы отстаивать то, чем вы занимаетесь, перед человеком любой величины и авторитета, если вы готовы сказать, что не правы, хотя уверены в обратном, значит, вам надо подумать: а оно ли это? мой ли это путь или направление? Для меня это всегда борьба, потому что иначе никак. За то, что ты любишь, нужно стоять до конца, до крови и до костей.

Любимое место в Нижнем Новгороде

Музей-заповедник «Щелоковский хутор», расположенный всего в получасе езды от центра города. Там лес граничит с парковой зоной, и там всегда много людей. Это великое чудо, когда ты можешь в двух шагах от своего дома увидеть русский лес. Еще я обожаю все наши набережные, особенно набережную Федоровского, которую отстроили после 800-летия Нижнего.

Любимые места в Марий Эл

Наши чудесные озера. Они все облагорожены, очень много турбаз, которые стоят по кругу, и можно купить туда путевки. Это маленькие старенькие советские домики, которые когда-то строились давно закрывшимися заводами. Там нет никаких удобств. Но люди проводят там по две недели и совершенно счастливы.

Другое важное место — Йошкар-Ола. Город на букву Й, который всем приходит в голову в игре в словах после Йоханнесбурга. Искусственно созданная европейскость там сочетается с уютным ощущением дома. Конечно, с искусствоведческой точки зрения все неоднозначно, но для простого жителя это красиво. Город смог это синтезировать — и набережную Брюгге, и замок Нойшванштайн, и флорентийское палаццо Веккьо. Имеет значение и то, что все это красное: с марийского «Йошкар-Ола» переводится как «красный город».