Боюсь выступать на публике. Почему?
Учащенное сердцебиение, дрожь в руках и ногах, сухость во рту — такие симптомы называют люди, страдающие глоссофобией — боязнью публичных выступлений. Согласно статистике, она занимает второе место в мире среди фобий (первое принадлежит танатофобии — страху смерти). Какова истинная природа этого страха? Только ли он руководит человеком перед выходом на сцену? Над этими вопросами размышляют наши коллеги, выпускники программы Дмитрий Крайнов и Александр Романов в своей дипломной работе «От стыда до страха и обратно. Психоаналитическая динамика публичных выступлений». Основные тезисы из исследования Дмитрия и Александра публикуем в нашей новой статье.
«Там, где есть место Эдипу, нет места Нарциссу?»
С самого детства мы сталкивается с необходимостью быть публичными и выступать перед другими людьми. Всё начинается еще в кроватке, когда мама просит малыша показать родным, как здорово он научился держать головку.
«Затем приходит время стихов перед елкой для соседей и Деда Мороза. Они сменяются утренником в детском саду, а потом — школьной доской и регулярными выступлениями перед классом. Ну а дальше — экзамены, защиты проектов, презентации продуктов, поздравления коллег с праздниками», — пишут авторы магистерской диссертации Дмитрий Крайнов и Александр Романов.
Сегодня всё чаще можно слышать, что навык выступать публично — это важнейший инструмент так называемой «мягкой силы». Но почему одним этот навык дается легко, а других бросает в дрожь при мысли о том, что нужно выступить на публике?
Во-первых, наши коллеги обращают внимание: устоявшееся выражение «страх публичных выступлений» невольно может ввести в заблуждение, что именно страх и только руководит человеком перед выходом на сцену. Авторы исследования считают, что в такие моменты, наряду с невротическим (или эдипальным) страхом, человек может испытывать еще и «стыд» публичных выступлений — нарциссический стыд.
«Два главных героя древнегреческих мифов с совершенно разными судьбами подарили нам два пути наших аффектов и переживаний. Но значит ли это, что данные герои противопоставлены друг другу? Там, где есть место Эдипу, нет места Нарциссу? — размышляют Дмитрий и Александр. — Мы предполагаем, что искать нужно не каждый аффект отдельно, а смотреть на то, как они взаимодействуют между собой».
Страх кастрации
Авторы работы полагают: тот факт, что акт публичности зачастую становится волнующим, тревожащим и даже пугающим, связан с нашими детскими инфантильными переживаниями. В первую очередь, с такими явлениями как «страх кастрации» и «нарциссический стыд».
Согласно Фрейду, на фаллической стадии развития ребенка (от трех до пяти лет, ее еще называют стадией «инфантильной генитальной организации») завершается формирование детской сексуальности, когда всё сексуальное возбуждение малыша концентрируется на гениталиях. Они приобретают для него особую ценность. В результате у ребенка формируется страх их утраты — «страх кастрации». Это одна из основополагающих идей психоанализа.
По мнению наших коллег, если речь идет о боязни публичных выступлений, то это означает, что мы имеем дело со смещенным страхом кастрации, проявившемся в детстве.
«Страх быть лишенным силы, быть униженным, быть наказанным за свои публичные притязания — такие чувства испытывает человек, который сталкивается со страхом публичных выступлений», — поясняют выпускники программы.
Назад, в «утробу»
Исследования страха кастрации в середине 20-х годов ХХ века привели к возникновению идеи о травме рождения. Автор этой концепции — психоаналитик Отто Ранк. Он идеализировал период нахождения младенца в утробе матери, называл его безмятежным, счастливым, спокойным.
Ранк был уверен, что внешний мир, когда ребенок попадает в него, неизбежно травмирует. Результатом травмы рождения становится тревога, которая заставляет человека стремиться вернуться в «утробу матери». Конфликт, который исходит из воспоминаний об «ужасе рождения», в будущем может стать прототипом приступов страха. Также Ранк считал, что на первичную травму рождения наслаиваются еще два события — отлучение от груди и фантазия о генитальной травме кастрации, которая относится к эдипову комплексу.
«В случае нашего исследования это “наслоение” может оказаться особенно ценным, потому что метафорически выход из-за кулис “на сцену”, переход от состояния “от скрытого к публичному” и есть повторение того самого рождения, которое уже стало катастрофой для ребенка в самом начале его жизни, — размышляют авторы диссертации. — Стремление сбежать со сцены назад, за кулисы, в темное и уютное пространство материнской “утробы” — кто из тех, кто боится публичных выступлений, не испытывал этого желания, уже стоя перед публикой?».
Шрамы нелюбви
Термин «нарциссизм» Фрейд начал употреблять с 1910 года. Он разделяет первичный и вторичный нарциссизм. Первичный свойственен младенцам, способным отличить других людей от себя. Что касается вторичного нарциссизма, то в нем либидо изъято человеком из другого объекта и помещено в себя.
Спустя 10 лет, в 1920-м, Фрейд для описания ранней травмы самооценки вводит такие понятия как «нарциссическая травма» или «нарциссический шрам»: «Утрата любви и другие неудачи наносят неисправимый ущерб самооценке в виде нарциссического шрама. Он отражает степень презрения, которое пришлось испытать ребенку».
Психоаналитик Отто Кернберг выделяет два взгляда на проблему нарциссизма. С одной стороны, он изучает его как явление, которое зародилось в детстве из-за безразличного отношения родителей к ребенку. А с другой, рассматривает нарциссизм с точки зрения расстройства личности и его проявлений во взрослом возрасте. Кернберг считает, что люди с этим расстройством воспринимают собственное Я то как ничтожное, то как грандиозное.
«Ощущать себя “достаточно хорошим” человеком — недоступно для людей с подобным расстройством. Работа примитивных защит — идеализации и обесценивания — главные спутники таких расстройств, — отмечают наши коллеги. — Результатом повторяющихся нарциссических травм субъекта может стать появление так называемого “нарциссического стыда”, который образовывается, когда грандиозность потеряна».
Этот стыд — стыд несоответствия своему интеллектуальному идеалу — люди могут испытывать в том числе в момент выступления на сцене или после него, считают авторы исследования. Это крайняя точка, другой полюс, на котором расположены эмоциональные реакции человека. Жажда спрятаться за кулисы, избавиться от чувства разрушающейся грандиозности, которая, с одной стороны, питается выраженным вниманием аудитории, а с другой — не выдерживается внутри человека.
Переходное пространство
Говоря о страхе публичных выступлений, важно учитывать и то, какой смысл имеет сцена для человека, который на ней выступает, пишут авторы исследования. Они обращаются к концепции Дональда Винникотта о переходном пространстве. Психоаналитик рассуждал о нем как о пространстве между ребенком и матерью, в котором малыш получает новый опыт. Некая промежуточная область, которая не принадлежит ни ребенку, ни матери, но в то же время принадлежит и ему, и ей.
«Мать какое-то время не допускает никаких помех и препятствий для ребенка в игре (например, возвращать ребенку то, что он отбрасывает). Младенец получает некий опыт магического контроля, переживания, которое в описании интрапсихических процессов называют “всемогуществом”, — поясняет Винникотт. — Через всё это начинает расти доверие ребенка. Способность соединить внутренний всемогущий контроль и реальный контроль над матерью доставляет ребенку радость. В результате именно это доверие создает промежуточное пространство, на котором происходит игра младенца и его матери, тем самым создавая своеобразную “игровую площадку”, которая соединяет их, но и разделяет одновременно».
Именно в этом пространстве появляется сначала игра, а затем иллюзии, фантазии, сновидения, творчество.
«Если мы рассмотрим еще одну идею Винникотта о “взгляде матери”, то сможем представить, что, когда человек выходит на сцену, он словно встречается со своей матерью, и это делает сцену переходным пространством между “Я” и “Не-Я” ребенка, — продолжают Дмитрий Крайнов и Александр Романов. — Тогда страх и стыд как главные аффекты, переживаемые на сцене, становятся признаком того, что это “переходное пространство” для ребенка становится чем-то, где в полной мере те функции, о которых пишет Винникотт, он реализовать не может. Что может быть причиной этой невозможности? Нечто, что сделало это пространство не местом отдыха, а, наоборот, местом сложным и пугающим».
________________________
В своей магистерской диссертации наши коллеги приводят кейс Карен — пациентки психоаналитика Джойс МакДугалл. Карен — молодая актриса. За помощью к аналитику она обратилась из-за «неподконтрольной паники» на сцене. По этой причине карьера девушки в какой-то момент оказалась на грани разрушения. В ее истории прослеживаются и нарциссические ноты («Публика увидит, что всё, что я делаю — куча дерьма», — говорит Карен на сессиях), и эдипальные переживания, которые нашли отражение в страхе публичных выступлений.
Подробнее историю Карен можно прочитать в дипломной работе Дмитрия и Александра, ее полная версия опубликована на сайте Вышки.