«Пианистка»: в ловушке материнского зеркала

В психологии есть такое понятие как сепарация. Это фундаментальный процесс, во время которого ребенок постепенно отделяется от материнского объекта, формируя автономное «Я». Если сепарация проходит с нарушениями, это может привести к серьезным проблемам во взрослом возрасте — как личностным, так и психосексуальным. Один из ярких примеров сепарационного провала — главная героиня фильма Михаэля Ханеке «Пианистка» Эрика, считают слушатели второго курса нашей программы Наталья Грачева, Анжелика Джолли, Евгений Земцов, Ирина Исаева, Юлиана Коняхина, Наталия Попова и Мирабелла Юсупова. Свою магистерскую диссертацию они посвятили психоаналитическому исследованию этой киноленты. О том, к каким выводам пришли магистранты, читайте в нашей новой статье.

«Противовозбуждающий щит»

От чего зависит наша способность слышать себя, понимать свои потребности, чувствовать себя счастливыми? По мнению авторов магистерской диссертации «Психоаналитический взгляд на фильм “Пианистка”», по-настоящему хорошо в психологическом плане ощущают себя люди, достаточно успешно прошедшие сепарацию — процесс, когда ребенок отделяется от родителей и постепенно становится взрослым, самостоятельным, независимым человеком.

«Нейронаучные и эмпирические исследования подтверждают, что качественное прохождение всех фаз сепарации связано у взрослых с высокой стрессоустойчивостью, гибкостью мышления и сформированной способностью к саморефлексии», — отмечают наши коллеги.

То, насколько успешно будет пройден данный этап, во многом зависит от первичных объектов, окружающих ребенка. Обычно это его родители, мать.

«Ребенку для достижения прочного ощущения собственного Я необходимы такие отношения с матерью, при которых она выполняла бы материнские функции, не только действуя как щит против сокрушительных стимулов извне, но также тонко декодируя посылаемые им сообщения и отвечая на них, — приводят авторы исследования цитату из работы психоаналитика Джойс Макдугалл “Театры тела”. — Когда же матери не удается защитить своего ребенка от травмирующего сверхвозбуждения, или же, напротив, когда она его недостаточно поощряет, это может приводить к неспособности разграничивать саморепрезентацию свою и другого. Это, в свою очередь, способно вызвать архаические телесные репрезентации, в которых границы тела, эрогенные зоны и различие между телом матери и телом ребенка остаются спутанными».

Подавленная самость

В том случае, если процесс сепарации проходит с нарушениями, если в паре «мать-ребенок» нет «третьего разделяющего», который способен связывать, вбирать в себя, разделять с женщиной ее страстные, интенсивные чувства и переживания, формируется так называемый нарциссический симбиоз. Родитель бессознательно воспринимает ребенка как продолжение себя, а его попытки к автономии — как угрозу, и поэтому подавляет их. Это может стать препятствием для становления у малыша подлинной идентичности и впоследствии привести к серьезным деформациям личности.

«В условиях, когда потребности ребенка игнорируются или искажаются, он вынужден подстраиваться под родительские ожидания, создавая ложную, адаптивную оболочку — так называемое Ложное Я», — поясняют авторы диссертации.

Термин «Ложное Я» ввел британский психоаналитик Дональд Винникотт. Он различал два уровня функционирования личности — «Истинное Я» и «Ложное Я». Истинное Я отражает глубинную, подлинную суть человека, его спонтанные импульсы, потребности и уникальные переживания.

Ложное Я, напротив, возникает как защитная оболочка, которая формируется в условиях необходимости адаптации к внешней среде, тревожной и подавляющей, прежде всего — к родителю, не способному адекватно воспринимать и поддерживать эмоциональные проявления ребенка.

На практике это выражается в стремлении соответствовать ожиданиям значимого взрослого, отказе от собственных потребностей, утрате спонтанности, а также в ощущении внутренней пустоты и отчуждения от самого себя. Внешне такой человек может демонстрировать «нормальность» и даже успешность, но при этом испытывает сильное внутреннее напряжение и неуверенность в собственной идентичности. Люди, выросшие в условиях подавления подлинной самости, как правило, не могут ответить на простые, но фундаментальные вопросы: «Кто я?», «Чего я действительно хочу?».

«Такие люди часто не могут построить устойчивые, зрелые отношения, — пишут наши коллеги. — Из-за нарушенных в раннем детстве границ они не ощущают собственной автономии, либо, напротив, боятся сближения, опасаясь потери себя. В близости может проявляться либо зависимость, либо отчуждение. Постоянным фоном их жизни становится повышенная тревожность, тревога без четкой причины, ощущение “внутренней пустоты”. Эта пустота — отражение вытесненной самости, утраченной спонтанности и непрожитого эмоционального опыта. Она может сопровождаться депрессивными состояниями, которые зачастую маскируются активной внешней жизнью, карьерными достижениями. Такая активность носит компульсивный характер и направлена не на развитие, а на подавление внутреннего конфликта».

«Мы — одно целое»

История Эрики Кохут, главной героини фильма Михаэля Ханеке «Пианистка», — яркая иллюстрация того, как Ложное Я становится единственной формой существования в условиях тотального материнского давления и эмоционального симбиоза.

Эрика — талантливый музыкант, преподаватель в консерватории. Внешне это строгая, сдержанная женщина, которая со стороны кажется вполне успешной. Однако затем выясняется, что внутренне это глубоко травмированный человек, неспособный к автономии и подлинной эмоциональной связи.

«Центральной фигурой ее психической конструкции становится всепроникающее влияние матери, контролирующей каждый аспект ее жизни, — считают наши коллеги. — Именно материнская фигура и связанная с ней динамика слияния оказываются ключом к пониманию механизмов формирования Ложного Я и личностной дисфункции Эрики».

Несмотря на то, что главная героиня — взрослая женщина, она продолжает жить с матерью, которая контролирует все сферы жизни дочери. Она постоянно вторгается в личное пространство Эрики: проверяет ее сумку, почту, заставляет носить выбранные матерью вещи и даже спит с ней на одной кровати.

«Мать доминирует над дочерью как психологически, так и физически, — отмечают магистранты. — Она лежит на спине, раскинув руки в так называемой “царственной позиции”, что символизирует вседозволенность, в то время как Эрика ютится в позе эмбриона, что свидетельствует о потребности в психологической защите. Интересен также момент пробуждения: мать открывает глаза и сразу же смотрит на спящую дочь, от чего Эрика и просыпается. Это также указывает на их роли: мать — контролирующий наблюдатель, а дочь — объект для постоянного контроля».

«Мы — одно целое», — говорит мать дочери. Любые попытки Эрики уединиться или проявить инициативу тут же наталкиваются на агрессию или эмоциональный шантаж. Фигура «третьего лишнего» — отца или другого человека, позволяющего выйти из слияния с матерью, — в фильме отсутствует. В результате главная героиня застревает в ловушке «чисто женского зеркала», где ее отражает только материнский взгляд — критичный, оценочный, навязывающий образ идеальной, подчиненной дочери.

Молчаливый крик

Сексуальность Эрики — отдельное поле внутреннего конфликта. В ней живут сильные, хотя и фрагментированные влечения, которые могли бы стать важным сепарационным аккордом.

Однако мощные материнские запреты и стыд, которые не были переработаны или осмыслены, а остались внутренними цензорами, мешают Эрике интегрировать эротическое желание в структуру Я.

В результате главная героиня не просто подавляет свою сексуальность — она выражает ее в формах, искаженных мазохизмом, агрессией и самоповреждением.

Как отмечают авторы исследования, самоповреждение в жизни Эрики приобретает особый смысл: это не только жест боли, но и, как ни парадоксально, единственный акт подлинной субъективности.

«В момент нанесения себе увечий Эрика действует спонтанно, свободно от внешнего сценария — это ее форма “молчаливого крика”; жест, в котором, наконец, появляется Я, не диктуемое материнскими ожиданиями. Через боль она утверждает свою границу, разрушает иллюзию контроля, выходя за рамки навязанного фасада Ложного Я. Этот акт также становится символическим бунтом против матери, в чьем образе сосредоточена репрессивная структура контроля. Не имея возможности отделиться в безопасной форме, Эрика выбирает автодеструктивный путь как альтернативу полному растворению в материнской воле. Таким образом, самоповреждение — не просто симптом, а форма сопротивления, жест, через который главная героиня пытается вернуть себе право на существование».

«Травматическая сублимация»

В отношениях с другими людьми (например, с учениками, любовником) Эрика использует садомазохистский опыт, полученный в отношениях с матерью. Она излишне категорична, агрессивна, холодна, самоутверждается через унижение других. С одной стороны, Эрика восхищается талантом некоторых учениц, а с другой — завидует им, и потому саботирует их достижения, как это делала в свое время ее мать.

То есть, так или иначе, свои личные травмы Эрика передает тем, кто зависит от нее.

Что касается занятий музыкой вообще, то, по мнению авторов работы, главная героиня —при том, что она, несомненно, одарена, — демонстрирует «неудавшуюся сублимацию», в отличие от классического понимания этого слова, когда энергия перенаправляется в социально приемлемое направление.

«Музыка, вместо того, чтобы доставлять удовольствие, вызывает чувство перфекционизма, что соответствует идее “травматической сублимации”, — считают наши коллеги. — Творческий процесс становится обязанностью и лишается спонтанности, а педагогическая работа превращается в поле садистического самоутверждения».

Получить право быть

«Это не история одной женщины. Это история о том, как мы все становимся соучастниками системы, даже когда считаем себя ее жертвами», —

убеждена писательница Эльфрида Елинек, по роману которой был снят фильм «Пианистка».

Несмотря на то, что роман был написан в 80-е годы прошлого столетия, он продолжает оставаться актуальным и сегодня.

«Современные родители часто живут в состоянии тревоги, связанной с невозможностью быть “достаточно хорошими”. Эта тревога проецируется на ребенка, который должен “доказать”, что родитель был прав, — в своих жертвах, решениях, устремлениях, — продолжают авторы диссертации. — Так ребенок становится носителем не только нарциссического императива, но и родительской вины, бессознательной попытки ее искупления».

Как следствие, за психоаналитической помощью обращается большое количество пациентов с запросами, в которых звучит один и тот же мотив: «Я не знаю, кто я», «Не знаю, чего хочу», «Не могу принять решение», «Мне кажется, я просто живу по инерции».

«Такие пациенты часто описывают чувство жизни как “съемку с чужой камеры”, “роль в чужом спектакле”, “жизнь по заранее написанному сценарию”, — резюмируют наши коллеги. — За этими формулировками стоит нечто большее, чем трудности выбора, — это отсутствие опыта себя, отсутствие права быть. Работа в анализе в этом случае должна включать не только реконструкцию травматических родительских ожиданий, но и создание нового опыта — опыта аутентичного присутствия, признания эмоций, отделения себя от другого. Это требует не просто интерпретаций, а устойчивого удерживания субъектности пациента — “быть с ним, когда он учится быть собой”. Только в безопасных, надежных границах аналитического пространства возможно постепенное восстановление внутреннего чувства “Я есть”».

________________________________

Полностью выпускную квалификационную работу «Психоаналитический взгляд на фильм “Пианистка”» вы можете почитать на сайте Вышки.