Меланхолия: поединок между любовью и ненавистью

«Тогда как мы можем объяснить эффекты меланхолии? Лучшим описанием будет следующее: психическое напряжение с инстинктивным обнищанием и сопутствующей ему болью», — пишет Зигмунд Фрейд в письме к другу и коллеге Вильгельму Флиссу «Черновик G». В нем создатель психоанализа впервые обращается к вопросу меланхолии и пытается осмыслить ее с точки зрения теории психического аппарата.

Исследователи искали патогенетический фактор меланхолии на протяжении всей ее истории. В античное время ее понимали как болезненное состояние — нечто среднее между гениальностью и безумием. В Средние века меланхолию считали моральной аномалией. В эпоху Ренессанса и романтизма ее возвели в ранг экзистенциальной драмы. С XIX века она рассматривается через призму биологизаторского подхода и постепенно растворяется в различных медицинских диагнозах, ее заменяет депрессия. И только с времен Фрейда этиологию меланхолии начинают рассматривать в психической сфере.

Данной теме посвящена статья нашего преподавателя, психоаналитического психотерапевта Аси Семеновны Лейкиной и ее коллеги Ольги Евгеньевны Ворониной «Меланхолия и её судьбы. Психоаналитический аспект». Некоторые тезисы из этого исследования читайте в новом выпуске рубрики «Прикладной психоанализ».

«Чистая культура смерти»

«Постоянно в печали, как будто неполноценна, словно ее с кем-то разлучили. Саша не знает, кого именно потеряла, — ее жизнь протекает вполсилы; ей нужен Он, чтобы жить. Саша относится к себе со слепой ненавистью. Она говорит: “И вот остается, как Вирджиния Вульф, броситься в море, и — с концами”».

Так описывают Ася Семеновна Лейкина и Ольга Евгеньевна Воронина состояние Саши — пациентки, кейс которой они приводят в своей статье в качестве иллюстрации работы меланхолии.

«Можно начать с идеи о том, что меланхолия заключается в скорби по утрате либидо», — пишет Фрейд в письме к Вильгельму Флиссу.

Он рассматривает это состояние как реакцию на бессознательную утрату. Причины ее развития создатель психоанализа видит в чрезмерной фиксации либидо на потерянном объекте и нарциссическом способе его инвестирования. И тогда потеря объекта — это потеря субъекта, а горе становится нескончаемым и неутешным.

Психоаналитик Карл Абрахам считает главным патогенным фактором меланхолии вытесненную ненависть к матери. По его мнению, меланхолия взрослого человека имеет корни в инфантильной депрессии, ее точки фиксации — орально-садистическая или ранняя анальная стадии.

Мелани Кляйн развивает идеи Абрахама в более широкое представление о шизо-параноидной и депрессивной позициях. Она считает, что меланхолик не может пройти депрессивную позицию и разрешить эдипов конфликт. Соответственно, развитие его влечений не завершено.

«Признание Фрейдом деструктивных влечений приводит к пониманию меланхолии как “чистой культуры смерти”. Он пишет об этом в “Я и Оно” в 1923 году, — размышляют Ася Семеновна и Ольга Евгеньевна. — Влечения к смерти освобождаются от связи с влечениями к жизни, и это придает им невероятно разрушительную силу. Обсуждение меланхолии неизбежно смещается в поле бесчисленных бессознательных поединков между любовью и ненавистью, между влечениями к смерти и влечениями к жизни. Здесь ненависть, влечения к разрушительности и саморазрушительности превалируют».

При меланхолии потеря объекта провоцирует и запускает еще большее разъединение влечений. Происходит прогрессивный отказ от объектного мира, расцветает нарциссизм смерти и смертоносный, даже смертельный мазохизм.

Склеп для потерянного объекта

Современные исследователи развивают и дополняют классические представления о меланхолии. Так, Мария Торок и Николас Абрахам пишут, что при «болезни горя» процесс интроекции влечений не завершен. Происходит застревание на этапе инкорпорации. Неассимилированная часть влечений закрепляется в имаго и проецируется на внешние объекты. Такие объекты никогда не должны умереть.

Психика горюющего превращается в склеп, в котором живет потерянный объект, а «болезнь горя» становится продолжительной и никогда не заканчивается.

Известный французский психоаналитик, психиатр Поль-Клод Ракамье считает, что наличие врожденной психической способности справляться с горем зависит от первичного окружения, прежде всего от того, как ребенок взаимодействует с матерью. Какие-либо нарушения в этом взаимодействии могут привести к различным решениям меланхолии.

Андре Грин, размышляя о неразрывной связи влечения и объекта, также считает, что именно мать отвечает за качество первичного связывания влечений у ребенка и формирования у него крепкого ядра эрогенного мазохизма. Неадекватная забота матери приводит к дезорганизирующей психику работе негатива, к дефициту нарциссизма жизни, к преобладанию процессов дезобъектализации.

Птица Феникс

Если психика не справляется, возбуждение находит непсихические пути разрядки — через поведение, тело или ипохондрию. В своей статье авторы приводят несколько клинических примеров в качестве иллюстрации судеб меланхолии. Один из них — кейс Веры. Он иллюстрирует поведенческое решение меланхолии.

«Вся жизнь Веры отмечена эксцессом: гиперактивность, самопожертвование и сверхдоброта, — пишут авторы статьи. — Всё свободное время Вера занимается спортом: беговые марафоны, трейлы, заплывы. На вопрос, что она могла бы добавить в свою жизнь для получения удовольствия, та отвечает: погружение под воду с задержкой дыхания».

Карл Абрахам видит в этом замещении вытесненную ненависть к матери. Мать Веры, ипохондрик, не смогла создать у маленькой девочки щит противовозбуждения, а, напротив, перегружала ее своими тревогами и страхами. Отца при этом «как будто стерли».

«В рассказах Веры практически всё — об отношениях мать/дочь, — продолжают наши коллеги. — Она говорит о проблеме своей идентичности — она не является субъектом для себя. Не индивидуальное развитие, а власть Другого. Вера сравнивает себя с птицей фениксом: сжигать себя в гиперинвестировании своей деятельности и падать вниз, полностью истощив себя. Ей страшно замедлиться, остановиться — она попадает в состояние невыносимой тревоги, в вотчину влечений к смерти.

Внутреннее возбуждение, которое должно было быть связано, проецируется наружу. Внешний мир превращается в место концентрации нерепрезентируемых травматических образов, где господствует страх/отчаяние. И тогда на помощь приходит непрерывная физическая активность — происходит стирание тревожащих мыслей вместе со, своего рода, активной анестезией эмоций. Время от времени, не выдерживая психическую боль, Вера возвращается в своему проверенному методу — изматывающим тренировкам в режиме нон-стоп и отсутствием времени (порой даже для еды и сна)».

Аналитическая работа с Верой началась относительно недавно. Авторы отмечают, что должно пройти время, более или менее длительное, чтобы такие пациенты (с преобладанием поведения над психической работой) были готовы к ней. Всё, что остается терапевту, это ждать, сопровождая их и страдая вместе с ними.

На данном этапе можно говорить о постепенном укреплении интереса Веры к исследованию своего внутреннего мира. Небольшие положительные изменения в ее внешней жизни говорят о постепенном укреплении ее Я, идентичности, восстановлении более-менее объективной оценки себя и объектов. Шаг за шагом, развивается способность пациентки выдерживать амбивалентность, принимать неоднозначность, психическую боль. Все эти изменения будут служить опорой для дальнейшей более глубокой аналитической работы.

_________________

Полностью статью Аси Семеновны Лейкиной и ее коллеги Ольги Евгеньевны Ворониной «Меланхолия и её судьбы. Психоаналитический аспект» вы можете почитать в новом номере Журнала клинического и прикладного психоанализа.